Он лишь поклонился, улыбнувшись своей новой, отработанной до автоматизма, тёплой улыбкой. Он учился жадно. Не только актёрскому мастерству, но и психологии, лингвистике, нейробиологии. Ему нужно было понять, как устроена эта хрупкая человеческая машина изнутри, чтобы управлять ею безупречно. По ночам, когда город затихал, он подолгу стоял перед зеркалом в своей комнате, отрабатывая микро-выражения: искру радости в уголках глаз при хорошей новости, лёгкое дрожание губ при лжи, едва уловимую тень скуки. Он коллекционировал эмоции, как коллекционируют марки.
Но настоящим наслаждением была практика. Он заводил лёгкие, ни к чему не обязывающие знакомства, чтобы потренироваться. Мог за полчаса беседы заставить новую знакомую поверить, что он — её давно потерянный друг детства, или вызвать у уверенного в себе мужчины приступ беспричинной тревоги. Это была игра, бесконечно увлекательная и бесконечно простая. Люди были такими предсказуемыми, такими... податливыми. Их души были мягче глины.
И только по ночам, в редкие моменты между сном и явью, его настигало иное. Ему снился не кошмар, а воспоминание. Вернее, сенсорный отголосок иного существования. Он парил не над городом, а над бескрайним, тёмным морем леса Меднис. Он чувствовал, как его сознание (или то, что он теперь считал сознанием) растворяется в сети корней, в шелесте листьев, в медленном токе подземных вод. Он был связан с Ней — со Спящей. Эта связь, тонкая, как паутинка, тянулась через сотни километров. Она не командовала, не звала. Она просто *была*. И он чувствовал Её сны. Не образы, а состояния: томное, тягучее голодание; глухое, беспокойное движение; вспышку любопытства, направленную в никуда. И с каждым таким сном в нём просыпалась тоска. Тоска по масштабу, по мощи, по тому времени, где мгновение длилось вечность. Городская жизнь казалась ему суетливой, мелкой, нелепой. Он был титаном, играющим в песочнице.
***
А в Шафране песочница пустела.
Сначала пропал дед Михей, вечно пьяный слесарь. Все решили — ушёл в запой, свалялся где-то в канаве. Потом не вернулась с обхода Арина, молодая почтальонша. Нашли её пустую сумку у ручья, полную нераспределённых писем. Потом исчезла целая семья «дачников» из города, поставивших палатку у Чёртова болота. От них остался лишь холодный костёр да искореженный, будто чем-то огромным раздавленный, велосипед.
В деревне воцарилась тишина. Не мирная, а гнетущая, зловещая. Старики на лавочке у магазина уже не сплетничали, а молча курили, поглядывая на тёмную, подступившую к самым огородам стену леса. Они понимали без слов: Страж ушёл. Тот, кто столетиями сдерживал аппетит Леса, играя роль сына, друга, соседа — исчез. И теперь Лес, лишённый своего «пастуха», своего «голоса», начал искать пищу сам. Голод Спящей, всегда присутствовавший фоном, теперь вырвался наружу, слепой, инстинктивный, ужасающий.
Ветер с опушки теперь нёс не запах грибов и хвои, а сладковатый, тошнотворный душок гниющей плоти и влажной земли. Собаки выли по ночам, не умолкая, пока хозяева не затаскивали их в дом, и то животные забивались в самые дальние углы, дрожа. В домах ставили дополнительные щеколды, а на подоконники — осиновые колья и пучки зверобоя, вспоминая древние, полузабытые обереги.
И лишь одна женщина, которую давно списали со счетов, казалось, не замечала общего безумия. Каждый вечер, как заведённая, Марья Волкова выходила на покосившееся крыльцо своего домика на отшибе. Она закутывалась в старый, выцветший платок, который когда-то принадлежал её «сыну», и подолгу смотрела в ту сторону, откуда вела пыльная дорога.
— Вернись, солнышко моё, — бормотала она, и её голос был беззвучным шёпотом, сливающимся с шелестом крапивы у забора. — Мама тебе пирожков напекла. С капустой, с яйцом, твои самые любимые... Всё жду. Всё стучусь-постукиваю в небеса, прошу... Всё думаю — вот-вот, за поворотом покажется.
Её разум, надломленный горем много лет назад и окончательно разрушенный недавним «визитом» существа, который она приняла за возвращение сына, теперь витал где-то между мирами. Она не понимала, что её «солнышко» — древняя, бесчувственная сущность, нашедшая в её материнской любоби удобную маскировку, — уже давно сменило оболочку. Она не видела, как лес пожирает её соседей. Она жила в своём маленьком, тёплом мире, где её мальчик просто загулял и вот-вот должен вернуться. Её безумие было последним, хрупким щитом от ужаса, что наступал на Шафран. И, возможно, самым страшным явлением во всей этой истории.
***