И вот — закономерный результат. Билет в один конец. Поезд в глушь, где не с кем будет драться и некого ненавидеть, кроме, возможно, самого себя.
— Молодой человек, билеты предъявите!
Резкий, пронзительный голос, словно гвоздь, вбитый в тишину вагона, выдернул его из мрачных дум. Ваня вздрогнул — он и не заметил, как музыка в наушниках кончилась и теперь из динамиков сочилось только тихое шипение.
Перед ним стояла кондукторша — худая, как жердь, почти эфемерная в синей форменной жилетке поверх белой блузки, но с невероятно плотным, пронзительным взглядом из-под нарисованных чёрных стрелок. Губы были подведены ярко-алой помадой, кричаще не к месту в этом унылом пейзаже: серое небо за окном, серые поля, серые лица редких пассажиров. А она стояла — как экзотический цветок, случайно проросший на бетонной плите. «Странно, я всегда думал, они полные и добродушные», — мелькнула у него нелепая, оторванная от реальности мысль.
— Ау, ты где? На земле или на небесах? Или я с пустым местом разговариваю? — голос её был насмешливым и усталым одновременно. Так говорят люди, которые за свою жизнь проверили миллион билетов и уже ничему не удивляются.
Ваня молча, не поднимая глаз, протянул билет, уже смятый в его влажной ладони. Бумага была тёплой и немного липкой. Кондукторша взяла его длинными пальцами с дешёвым перламутровым лаком — розовым, облупившимся на кончиках. Щёлкнула компостером — звук был механический, окончательный, как точка в приговоре. Бросила билет обратно ему на колени и, не глядя больше, бросила через плечо без интонации:
— Счастливого пути!
И поплыла дальше по вагону, прямая, как мачта, — призрачный страж этого стального коридора, несущегося через никуда в никуда.
Ваня проводил её взглядом. Потом снова отвернулся к окну.
Вскоре за окном, как мираж, как картинка из дурного сна, возникла низкая платформа с покосившейся табличкой, на которой угадывалось выцветшее название: «Шафран». Буквы когда-то были белыми, но дожди и солнце сделали своё дело, и теперь слово проступало из ржавчины призрачными, едва заметными контурами. Больше ничего — ни киоска, ни лавочки, ни навеса от дождя. Только бетон, потрескавшийся, с пробивающейся сквозь щели травой, и ветер, свободно гуляющий между шпал, поднимая маленькие пыльные вихри.
Электричка дёрнулась, затормозила с протяжным, скрежещущим вздохом, будто сама устала. Двери открылись не сразу — зашипели, подумали, потом разъехались с видимым усилием. Ваня вышел на перрон и замер.
Воздух ударил в лицо — не городской, спёртый, бензиновый, а другой, непривычный. Густой. Настоянный на травах, сырой земле, речной воде и чём-то ещё — горьковатом, как полынь. Он вдохнул полной грудью и чуть не закашлялся — с непривычки. В городе воздух был пустым, стерильным, безвкусным. Здесь он имел вкус, цвет, плотность.
Почувствовав под ногами не твёрдый асфальт, а щебень и пыль, Ваня с тоской, тяжёлой как гиря, осознал всю полноту своего изгнания. Полная, тотальная глушь. Вокруг — ни души. Только он, его рюкзак с вещами, и бескрайний простор полей, уходящих к горизонту. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.
«Теперь бы вспомнить, где тут бабушкина улица, если тут вообще есть улицы».
Он вытащил из кармана телефон, взглянул на экран — связи нет. Даже не «одна палка», а просто ноль. Крестик в углу экрана. Отлично. Просто отлично. В этот момент он почувствовал себя по-настоящему отрезанным от мира — как космонавт, у которого оборвался трос, и теперь он медленно, неотвратимо уплывает в открытый космос.
Настроение, упавшее ниже плинтуса, немного — совсем чуть-чуть, самую малость — поднял вид леса, начинавшегося сразу за полотном.
Он был густой, тёмно-зелёный, почти чёрный в глубине, и дышал прохладной, сырой жизнью. Оттуда тянуло грибной прелью, влажным мхом, хвоей и чем-то сладковатым — может быть, дикой малиной, может, чем-то ещё. Птицы щебетали нестройным, но живым хором — каждая на свой лад, и в этом хаосе была своя, природная музыка. В ветвях мелькнул рыжий комочек белки — мелькнул и пропал, будто его и не было. Ваня смутно помнил, что в детстве этот лес казался ему бескрайним и дружелюбным, его не перегораживали никакие заборы, никакие запреты. Они с мамой ходили туда за грибами, и он, маленький, всё время норовил убежать вперёд, а мама смеялась и кричала: «Ваня, не убегай далеко, заблудишься!»