— Выглядишь живее, чем раньше.
— И чувствую себя тоже. Ладно, увидимся.
— До встречи.
Мой будущий учитель зашагал прочь. Мама проводила его взглядом.
…
69. Луна.
…
Меня снова окутал туман. Замелькали короткие фрагменты воспоминаний. Эд всё чаше улыбался, стал проявлять активность на общих для светлого и водного направления уроках, общаться с одноклассниками и старшекурсниками, его стали выделять учителя.
Эда стали ставить в пример по учёбе, что маме очень нравилось, и публично отчитывать за опасные эксперименты, дуэли и продажу решений, что заставляло её закатывать глаза.
Их с мамой всегда определяли в пару на лабораторные работы, они часто встречались в библиотеке и шли вместе из академии — мама к Оливии, а Эд домой. Короткие и не очень разговоры постепенно дали ей понять — Эдмунд добрый и отзывчивый парень, но манеры — не его сильная сторона.
Огромное количество фрагментов в маминой памяти занимала его улыбка. Посоперничать с ней по количеству воспоминаний могло лишь воодушевление в тёмных глаза, когда Эд брался за любое дело, будь то магия или раскрашивание клеточек в тетради розовым карандашом. Ну и, может быть, кудри.
Мама не считала его особо красивым. Скорее милым и обаятельным. Может быть сипатичным.
В то же время Эдмунд находил милыми и забавными её возведённые в абсолют вежливость, правильность и привычку раздувать из мухи слона. Хотя попытки перевоспитать всех вокруг, в том числе и его — раздражали.
Внешность тоже Эда сильно занимала: особенно волосы и, почему-то фигура.
Цепочку прервало длинное воспоминание.
На лекции, где в огромной аудитории сидел весь первый курс, Эдмунд опять не слушал преподавателя. Его куда больше волновало платье с открытой спиной на девушке, сидящей перед ним.
Мамина память подсказывала, что в этот день она собиралась с семьёй на встречу с какими-то деловыми партнёрами дедушки. По этому поводу было и платье и сложная причёска.
Немного подумав, лёжа головой на парте, Эд взял карандаш и начал записывать в тетрадке какие-то цифры. Написав совсем чуть-чуть, он прижал грифель пальцем, сломав его.
Заставив лицо принять совершенно будничное выражение лица, Эдмунд провёл рукой маме по спине.
Не из потребности привлечь внимание и не из вредного желания помешать слушать лекцию. Он просто хотел её потрогать.
Озабоченный подросток. Понять и осудить.
Мама дёрнулась и оглянулась:
— Что ты делаешь?!
— У тебя ножик есть? У меня карандаш сломался. Поточить надо.
— Нет, — девушка вернула взгляд к доске.
Эдмунд подавил широченную улыбку и ещё раз тронул её:
— Что тебе?!
— А лишний карандаш?
— Вот, — мама положила перед Эдом письменную принадлежность и сосредоточилась на преподавателе. — Вернёшь после урока.
— Хорошо, — теперь он позволил себе расплыться в улыбке, записывая в тетрадку задачу по математике.
Лиловая дымка начала новое воспоминание.
Вокруг была суматоха. За одним столом с мамой стоял Эдмунд. Он судорожно хватал ртом воздух, пока преподаватель зельеваренья завязывал ему глаза чистой тканью.
— Мисс, — обратился к маме преподаватель. — Отведите мистера Рио в лазарет. Само собой, лабораторная работа у Вас зачтена.
Она кивнула и, взяв Эдмунда под локоть, мягко потянула к двери.
Вместе они вышли в коридор. Мама вела Эда к лестнице.
— Вот почему ты не мог делать всё по инструкции?
— Да я всё делал правильно.
— Ослепнуть входило в твои планы?
— Я просто ошибся, что ты сразу начинаешь?
— А я не хочу каждое занятие стоять рядом с взрывоопасными пробирками и водить тебя в лазарет. Осторожно, дальше ступеньки. Вот, держись за перила.
Мама положила ладонь моего будущего учителя на мрамор, но он зачем-то взял её за руку.
— У тебя такая классная кожа.
Мамы почувствовала как горят щёки:
— Что?
— Мягкая. Я что-то раньше не замечал, — Эд сосредоточенно гладил её руку.
— Хватит. Мы идём в лазарет, если будешь усложнять — пойдёшь сам! — мама не злилась, но маскировала смущение под раздражение.
В эмоциях Эдмунда, несмотря на жжение в области глаз, преобладало веселье и желание ещё её посмущать. Как умел выказывать симпатию, так и пытался.
— И голос красивый.
— Это первое предупреждения.
— Из пяти.
— Нет, Эд, из трёх.
— Да брось, я потрачу три, извинюсь, и ты дашь мне ещё два. Всегда так. Скажешь, я не прав?
Мама смотрела на хитрую улыбку смущённо и одновременно обиженно: