Я повернула голову, ожидая продолжения фразы. Эд задумчиво потирал кончик носа.
— Хороший состав. Есть кое-какие ошибки, но хороший, правда хороший. Потом обсудим ошибки.
— Ладно, — я вернула взгляд к брусчатке.
— Ты на меня не обижаешься?
— Обижаюсь? — я вскинула бровь. — Ты имеешь ввиду вчерашнее?
— Ну да… я не хотел на тебя кричать.
— Ты больше кричал на маму, — я пожала плечами, меняя траекторию движения и подходя к двери пекарни.
— В этом ты права, — мы зашли внутрь. Эд придержал дверь зашедшей следом бабульке.
Эд указал пекарю на необходимые нам товары и уточнил:
— Ты чего-то хочешь, солнце?
— Таф, — я указала на блюдо со стопкой крупных шариков из сладкого мягкого теста на тонких деревянных палочках. — С какой они начинкой?
— Клубничное варенье.
— Давай-ка их возьмём не здесь. Знаю очень хорошее место.
Пекарь нахмурился услышав такое высказывание, но ничего не сказал. Сложил покупки в протянутый Эдом мешок и обменял на монетки.
Мы с учителем вышли из заведения и двинулись дальше.
Эд мягко потянул меня за локоть в переулок.
— Пошли дворами. Так быстрее за тафами.
Мы шли по узким и не очень проходам между цветными коробками домов. Где было побольше места, возились люди, дети играли, зачастую придумывая правила на ходу.
— Странная игра, — Эд проводил взглядом детей. Они кидались камешками в нарисованные на земле клеточки, выкрикивая при этом случайные, казалось бы, цифры — постоянно разные.
— Там система начисления очков своеобразная, — объяснила я. — Побеждает тот, кто наберёт сто. Надо попадать в разные углы разных клеток. Если промахнулся, очки за следующие попадание снижаются.
— Ничего не понял, но очень интересно. В наше время правила игр были проще: кидаешь камнем в мишень, которую держит друг. Промазал — лох. Попал — крутой. Попал в друга, а не в мишень — встаёшь на его место.
— Суровые игры уличных детей, — усмехнулась я, вспоминая рассказы Эда о его дружбе с детьми-беспризорниками.
— Мы были туповаты для сложных правил, но достаточно изобретательны, чтоб придумать тысячу способов напугать безумного старого алкоголика, — весело заметил Эдмунд и, потерев переносицу, пробормотал. — Да просится мне это на смертном одре.
Эд перебросил через плечо плащ и достал из мешка с покупками батон. Оторвал от него горбушку. Протянул остальное мне:
— Будешь?
Я тоже оторвала кусочек.
Батон вернулся в мешок.
— И… раз уж заговорили о прощении… — держа одной рукой покупки, другой — горбушку, Эд потёр мизинцем нос. — Мама сильно переживала вчера?
Я пожала плечами.
— Наверно. Собираешься извиниться?
— Да должен бы, — кивнул. — Перед тобой вот уже попытался. Не обижаешься?
— Нет, — я перевела взгляд на хлеб, снова вспоминая о "хорошей, но с некоторыми ошибками" мази и о других своих проколах…
Мы шли по неширокому переулку между желтовато-бежевыми домами, по дороге из песка, земли и втоптанной гальки. На такой сомнительной почве, тем не менее, росли одуванчики. Пучки их листьев заполнили пространство у основания стен домов.
— Кажется, эти цветы способны расти вообще везде. Что бы ни случилось, — пробурчала я.
— Пожалуй, — Эд моментально повеселел. — Знаешь, что я сейчас понял? Ты одуванчик.
— Что?
— Ну, на что похоже? — учитель сел на корточки и оторвал один из множества цветов.
— На что?
— На солнышко. А знаешь, на что будет похож позже?
— Одуванчики со временем превращаются в пушистые белые шарики на ножках… На луну?
— Правильно, — Эд отодрал второй цветочек и достал из кармана брюк ленточку. — Завяжи-ка волосы.
Нельзя сказать, что сейчас у меня было настроения дурачиться, но и возражать как-то не хотелось. Я сделала хвостик. Учитель с сияющей улыбкой вдел мне в волосы одуванчики.
— Смотри, — Эд указал на тень. У неё появились рожки, как у бабочки.
— Что ты будешь делать с расчётами? — напомнила я.
Улыбка на лице преподавателя молниеносно разгладилась.
— Переписывать, — Эд провел рукой по щеке, поглядев в сторону. — Выбора нет особо. Но по второму кругу проще. Давай не будем об этом? Всё хорошо. Всё поправимо.
Обойдя ещё пару домов в молчании, мы вышли к дому, из окна которого старенькая-старенькая бабушка в пёстрой косынке, видимая только по пояс, продавала тафы. По пять шариков на палочке.
Здесь лакомство выглядело куда аппетитнее, чем в пекарне — свежее золотистое тесто блестело от масла. Слегка похрустывало, когда клиенты делали укусы. Из повреждённых шариков почти сразу начинал вытекать желтоватый крем.