— Из которого уже вырезали все лучшие куски.
— Эти куски, Арик, в магазине не украли. Их тоже приобрели люди: обычные советские граждане. Они честно оплатили мясо через кассу магазина по чётко установленной государством цене.
— Только одни покупают по этой цене вырезку, а другие берут за те же деньги кости, — сказал Аркадий.
Давтян развёл руками — тень от его руки скользнула по песку у меня перед лицом.
— Ты странно рассуждаешь, Арик. Коровья или свиная полутуши состоят не только из вырезки. Там всякое мясо есть…
— Вот только у честного продавца вырезка всегда попадает на прилавок, — сказал Александров. — А у таких… у нечестных рубщиков вырезку делят ещё в подсобке.
Давтян покачал головой.
— Странные вещи ты говоришь, Арик. Честный, нечестный… по отношению к кому? Рубщик мяса — это не народный судья. Он не за соблюдением законов следит. Он рубит мясо: вот его работа. Магазины это мясо продают. Люди мясо покупают. В законе не написано, что мясо должен купить этот человек, а этот купить мясо не может. Только… наивные люди трактуют советские законы по-своему. Но наивные продавцы в торговле надолго не задерживаются. Их быстро увольняют: увольняют по закону. Потому что первая же проверка находит в работе таких продавцов… и рубщиков мяса огромное количество нарушений. Поверь мне, Арик: так и случается.
Александров хмыкнул.
— В работе других продавцов эти проверяющие ничего не находят? — сказал он.
— Хорошие продавцы… и рубщики мяса всегда находят с людьми из проверяющих организаций общий язык. Потому что мы, Арик, живём в современном цивилизованном социалистическом обществе, где человек человеку товарищ и брат. Покажи человеку, что ты его друг — он ответит тебе тем же… чуть позже. У меня в Москве много друзей, Арик. Со мной дружат даже многие твои начальники. Они не считают Нарека Давтяна преступником только из-за того, что он по-дружески сэкономил им время, и сам выбрал для них хороший кусок мяса! Ведь это же не преступление, правда? Я просто хороший человек, Арик, и никогда не отказываю своим друзьям в помощи!
Давтян шумно вздохнул.
— Нарек, не обижайся, — сказала Ольга Порошина. — Аркадий не хотел тебя обидеть. Ведь так же, Аркадий?
Александров растеряно моргнул.
— Нет, я…
Нарек поджал губы, покачал головой.
— Что ты, уважаемая Оля, — произнёс он. — Я совсем не обиделся. Разве могут меня обидеть слова человека, который совершенно не разбирается в правилах советской торговли? Такому человеку я просто сочувствую. Искренне. Хотя… признаю: я немного вспылил. Потому что вступился за людей своей профессии. Обидно, Оля, что не все советские граждане понимают нашу важность для общества. Вот, что меня расстроило и всегда расстраивало. Я уже не в первый раз слышу о том, что бывают честные учителя, врачи… и честные милиционеры. При этом все считают, что продавцы… и рубщики мяса — жулики и прохвосты! Это лживое и обидное утверждение!
— Я такое не говорил, — сказал Александров. — Я только уточнил, что…
— Мальчики, не ссорьтесь! — воскликнула Рита. — Лучше посмотрите туда.
Она указала рукой поверх моей спины.
Нарек и Аркадий ещё секунду бодались взглядами. Затем оба повернули головы, взглянули в указанном Ритой направлении. Туда же посмотрели Порошины, Кудрявцева и Василий (Вася удивлённо взмахнул ресницами и приоткрыл рот). Я приподнял голову и обернулся. Увидел на песке пляжа в двух десятках шагов от себя… пальму. Её придерживал рукой черноволосый усатый мужчина-фотограф. На груди у него красовался фотоаппарат с коротким объективом, прикрытым чёрной крышкой. Около мужчины выстроилась очередь из десятка человек: мужчина выдавал людям чёрно-белые фотографии.
Я вспомнил о фотографии, которую мне вручил Сергей Петрович Порошин (там, в двухтысячном году): о той, которая сейчас лежала в рюкзаке вместе с документами на имя Сергея Юрьевича Красавчика. На этой фотографии тоже были видны море, песок и пальма. Пальма на старом фото выглядела настоящей. Как казались счастливыми и улыбки на лицах Петра, Ольги, Валентины, Риты, Васи и Серёжи, которые сфотографировались на этом пляже в прошлый раз вшестером (случилось это в «другом» тысяча девятьсот семидесятом году). На той чуть пожелтевшей фотографии была надпись: «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год».
— Сколько стоит одна фотография? — спросил Пётр.
Порошин вынул из пачки сигарету, повертел её между большим и указательным пальцами.
— Сейчас узнаю, — пообещала Рита.