— Бежала за тобой, — сообщила Алёна. — В босоножках это нелегко.
Лебедева остановилась, запрокинула голову и посмотрела мне в лицо. Тень от шляпки приподнялась. Из-под неё выглянул кончик носа и скулы, блеснули глаза (сейчас они казались не голубыми, а почти чёрными).
— Издали тебя заметила, — сказала Алёна. — Крикнула, но ты меня не услышал.
Лебедева говорила тихо. При звуках её голоса я невольно ощутил себя котом, которого гладили по шерсти. Не сдержал довольную улыбку (мои губы предательски изогнулись) — лишь превратил её в вежливую и приветливую.
— Прекрасно выглядишь, — произнёс я. — Отличный наряд. Шляпка — просто супер.
Алёна усмехнулась.
— Шляпа мамина, — ответила она. — А босоножки и сарафан не годятся для танцев. Вечернее платье и туфли я с собой в пансионат не прихватила. Ехала сюда не за плясками и ночными свиданиями.
— Это хорошо, что нет вечернего платья, — сказал я. — Мой фрак тоже остался дома. Выбор был между джинсами и шортами, между кроссовками и пластмассовыми тапками. Белая футболка оказалась безальтернативной.
Я развёл руками — на моём запястье блеснул ремешок часов.
Лебедева покачала головой.
— Во фраке ты на местных танцах смотрелся бы презабавно. Не затерялся бы в толпе.
— Я и в джинсах не затеряюсь. Особенно в компании с тобой.
На Алёнино лицо снова опустилась тень.
— Сергей, я… не пойду на танцы, — сказала Лебедева.
Она поправила на плече бретельку сарафана, заглянула мне в глаза.
— Думала, что вообще сегодня с тобой больше не встречусь, — сказала Алёна. — Потом решила, что это было бы… некрасиво.
Она повела плечом и снова поймала скользнувшую в сторону бретельку, сдвинула её ближе к шее. Взглянула мимо меня на светивший за деревьями на аллее фонарь: в ту сторону, откуда доносилось пение Магомаева: «…И я иду к тебе навстречу, и я несу тебе цветы…» Я почувствовал: в моей голове снова ожила боль. Я только теперь сообразил, что не ощущал болевые уколы с того момента, когда услышал Алёнин голос. Но боль вернулась, едва только я вспомнил о танцах. Я надавил указательным пальцем на височную кость. Представил, как громко звучала музыка сейчас там: около танцплощадки.
— Молодец, что пришла, — сказал я. — Танцы подождут. Иди за мной. Покажу тебе чудо.
Я взял Алёну за руку и увлёк следом за собой под арку. Качнул головой. Слово «чудо» напомнило мне об анекдоте про Штирлица: «…Штирлиц шёл по крыше, поскользнулся и упал. Только чудом зацепился за балкон. На следующий день чудо покраснело и распухло». Я спрятал от Лебедевой свою усмешку. Порадовался тому, что анекдоты про Штирлица в СССР семидесятого года пока не рассказывали — Алёна не заметила в моих словах пошлый оттенок. На пляже за забором голос Магомаева и звуки музыки стали заметно тише. Зато шум волн усилился. Вот только он, в отличие от музыки, не усилил головную боль.
— Сергей, куда мы идём? — спросила Алёна.
— Сейчас увидишь, — пообещал я.
— Подожди. Одну минуту.
Я замер, выпустил руку Лебедевой. Та прикоснулась к моему плечу. Алёна сняла босоножки и ступила на песок босыми ногами. Подхватила на лету соскользнувшую с её головы шляпку, тряхнула волосами. Выжидающе взглянула на меня. Я тоже сбросил кроссовки, сунул в карманы носки, подвернул джинсы. Песок уже не обжигал ступни, как днём. Но и не казался холодным. Я переложил кроссовки в правую руку. Левой рукой снова тронул Алёнины пальцы — те взяли мои пальцы в захват. Лебедева запрокинула голову. В её глазах отразился уже наполовину погрузившийся в море солнечный диск.
Я повёл Алёну к воде: всё дальше от деревянного забора. Мы шли по песку, усеянному ещё не скрытыми темнотой следами от человеческих ног (следы на песке сейчас, в полумраке, походили на крохотные лунные кратеры). Переступали через блестевшие на песке ракушки. С каждым нашим шагом всё громче становилось шипение морской пены, скопившейся у кромки воды. Музыка быстро стихла. Её полностью заглушил шум прибоя. Сердце в моей груди билось ровно, подсчитывало шаги. Головная боль исчезла — её будто бы потушило то тепло, которое исходило сейчас из Алёниных пальцев.