Юрий Григорьевич указал на меня ломтем пшеничного хлеба и ответил:
— Не волнуйся, Сергей. Гарантия стопроцентная. Вылечу твою актрису, как и обещал.
Я покачал головой.
— Всё равно не понимаю. Какая может быть гарантия, если ты пациентку даже не увидишь?
— Зачем мне на неё смотреть? — спросил Юрий Григорьевич. — Кхм. Платка с кровью достаточно. Это ведь не хирургическое вмешательство. Резать Лебедеву я не буду. Я же… этот… как ты меня вчера назвал?
— Экстрасенс.
— Вот-вот. Экста… этот. Даже не гинеколог. Заглядывать никуда не буду. На счёт этого не волнуйся. Кхм. У меня иные методы, Сергей. Сделаю Лебедевой полное исцеление. Вылечу твоей актрисе даже близорукость.
Юрий Григорьевич окунул ложку в суп.
— Лечение отдельных болезней я так и не освоил, — сказал он. — Слышал, что такое возможно. Кое-кто из наших с тобой предков такое практиковал. Но у меня подобное лечение так и не получилось. Лечу, как умею: только всё и сразу.
— Это тоже неплохо, — сказал я.
— Да уж. Никто пока не жаловался. Кроме Сани Александрова. Ему уже два раза аппендикс удаляли. Удалят его и в третий раз, если Саня продолжит питаться так же, как сейчас. Будет знать. Снова поворчит на меня, как после прошлой операции.
— У Лебедевой снова вырастет аппендикс? — спросил я.
Юрий Григорьевич кивнул.
— А куда ж он денется.
— Дед, так ты и потерянные конечности восстанавливаешь? Полная регенерация организма получается?
— Не получается, — сказал Юрий Григорьевич. — С людьми после ампутации я пока не связывался. Связываться не собираюсь. И тебе, Сергей, этого не советую. Такие… такую… заметную регенерацию по-научному точно не объяснишь. Кхм.
Мой прадед покачал головой.
— Такие «чудесные» исцеления исследуют уже не учённые, а совсем иная служба. С которой я тебе, Сергей, связываться настойчиво не рекомендую. Особенно если ты намерен покинуть Советский Союз. Да и вообще не советую: в любом случае.
Я кивнул.
— Понял тебя, дед. Не вопрос. Я и не собирался.
— Вот и молодец. Кхм.
Юрий Григорьевич взглянул на часы.
— Вот ещё вопрос, дед. Как Лебедева поймёт, что болезнь исчезла? Я имею в виду: как она поймёт сама, без обследования у врачей? Это вообще возможно? Какие будут симптомы у твоего лечения? Лебедева их почувствует?
Мой прадед усмехнулся.
— Будут ей симптомы, Сергей, — ответил он. — На работу она проспит. Гарантированно. Спать будет сутки, не меньше. Из пушки не разбудишь. Это первый признак излечения. Будут и другие, столь же понятные. Вспомни, Сергей, у твоей актрисы шрамы на теле есть?
— На колене, — сказал я. — И после аппендицита.
— Вот тебе и другие признаки, — сказал Юрий Григорьевич, — шрамы после моего «лечения» исчезнут. Гарантированно. Саня вон уже два раза в одном и том же месте резали. Кхм. А шрама после операции у него снова нет: исчез в пятьдесят третьем.
— Я понял, дед. Ещё вопрос…
Мой прадед поднял над столом ломоть хлеба и сказал:
— Погоди с вопросами, Сергей. Попридержи их до вечера. Поешь спокойно. Суп остывает.
Юрий Григорьевич ушёл — я снова отправился на прогулку. На этот раз моей целью стал магазин «Гастроном», существовавший на моей памяти «всегда». Сейчас я с удивлением вспомнил, что в середине девяностых годов этот магазин своё название сменил. Вот только я не отыскал новое название в своей памяти. Потому что мы с родителями между собой всё равно называли этот магазин по старинке.
О местном «Гастрономе» я вспомнил в первую очередь по причине того, что почти не обнаружил продукты в холодильнике своего прадеда (этот холодильник мои родители сменили на новый примерно за год до развала СССР). Юрий Григорьевич пояснил мне, что питался в основном на работе — в будние дни он возвращался домой поздно.
Интерьер магазина я узнал — точнее, вспомнил. Потому что именно таким он был во времена моего детства. Узнал из надписи на плакате у входа, что «Культурно торговать — почётный труд!» На стене позади румяной улыбчивой кассирши я заметил красный вымпел с бахромой. Увидел на нём профиль Ленина, прочёл: «Коллектив коммунистического труда».
Прошёлся мимо прилавков. Обнаружил, что ассортимент в продовольственных магазинах семидесятого года выгодно отличался от памятного мне ассортимента конца восьмидесятых и начала девяностых годов. Я взглянул на мешки с крупами, с сахаром, с макаронами. В молочном отделе обнаружил и молоко, и кефир, и сметану, и творог — лишь не нашёл йогурты.
Около мясного отдела вспомнил рассказы Нарека Давтяна. Потому что обнаружил на стене плакат со схемой раздела говяжьей туши: с теми самыми тремя сортами мяса. Разложенные на прилавке куски говядины и свинины выглядели вполне приличными. Куриные тушки вопреки моему ожиданию не имели синего оттенка, хотя и показались мне мелковатыми.