Я приехал домой — мой прадед уже проснулся. Юрий Григорьевич встретил меня на кухне, поинтересовался, «удачно» ли я съездил к Лебедевой. Я щёлкнул пряжками портфеля, поставил на стол перед дедом банку с окровавленным платком.
Юрий Григорьевич кивнул и сказал:
— Неплохо. Молодец.
— Когда ты её вылечишь? — спросил я.
— Когда мы подготовим остальные ингредиенты, — ответил Юрий Григорьевич.
— Какие ещё ингредиенты?
Мой прадед взглянул на часы, отодвинул от себя тарелку со следами яичницы.
— Вечером об этом поговорим, Сергей, — ответил он. — Сейчас у меня на рассказы уже нет времени.
Перед уходом на работу Юрий Григорьевич вынул окровавленный платок из банки. Повесил его при помощи двух деревянных прищепок на бельевую верёвку над ванной. Я снова отметил, что платок окрасился кровью не полностью.
— Сойдёт, — заверил меня Юрий Григорьевич. — Увидимся вечером, Сергей.
От пробежки и занятий на спортплощадке около школы я сегодня не отказался. А вот дневную прогулку по Москве семидесятого года я променял на дневной сон. Проснулся от звонких щелчков дверного замка — это вернулся с работы мой прадед. По звукам голосов я сообразил, что Юрий Григорьевич пришёл не один, а в компании с Сан Санычем.
Я вышел им навстречу, пожал руку улыбчивому сегодня Александрову. Выслушал его приветствия и поздравления с «удачной» поездкой к Елене Лебедевой. Зевнул; ответил на вопросы Сан Саныча: заверил, что «ничего» и «ни о ком» Алёне не разболтал. Мельком взглянул на висевший в ванной комнате платок и пошёл в кухню греть воду для кофе.
Под присмотром Александрова я поколдовал у газовой плиты. Припахал Сан Саныча резать хлеб, колбасу и сыр — не забыл, что тот орудовал ножом, как опытный повар. Растворил в чашках кофе — кофейный аромат отчасти затмил запах одеколона, который в кухне появился вместе с Александровым. Побрёл на поиски Юрия Григорьевича.
Прадеда я застал в гостиной. Тот уже сменил рабочую одежду на домашнюю. Возился рядом с висевшими на стене книжными полками (в моём детстве их на этом месте уже не было). Я не сразу, но всё же сообразил, что Юрий Григорьевич повесил на верёвку под полкой не красный советский вымпел, а пропитанный Алёниной кровью платок.
— Здесь он быстро просохнет, — ответил на мой вопрос прадед. — Кхм. Особенно, если сделаем вот так.
Он повернул стоявший на письменном столе вентилятор, нажал на кнопку. Лопасти вентилятора пришли в движение. Струя воздуха добралась до висевшего под полкой платка. Тот наклонился под углом к полу, затрепыхался на слабом ветру, подобно праздничному флажку. Дед качнул головой, подвесил к нижнему краю платка прищепку — угол наклона платка заметено уменьшился.
— К ночи будет готов, — сказал Юрий Григорьевич.
Мы прошли на кухню, уселись за стол по обе стороны от уже уминавшего бутерброды Сан Саныча.
— Дед, что ещё нужно для лечения Алёны? — спросил я.
Посмотрел на лицо своего прадеда.
Сан Саныч прекратил жевать, замер и поднял взгляд на меня.
— Нам понадобится ещё два таких платка, — сказал Юрий Григорьевич.
Он окинул взглядом накрытый стол, придвинул к себе чашку с горячим кофе.
— Ещё два? — переспросил я. — Дед, ты это серьёзно говоришь? Или вы меня разыгрываете?
Я посмотрел на Сан Саныча — Александров встретился взглядом с моими глазами, ухмыльнулся.
Юрий Григорьевич ответил:
— Никакого розыгрыша, кхм. Я сейчас совершенно серьёзен, Сергей. С такими вещами не шучу.
Я не увидел на лице прадеда и намёка на улыбку. Усмехнулся, развёл руками.
Сказал:
— Дед, ну ты даёшь. Почему ты вчера мне об этом не сказал? Я бы сразу всё сделал!
Сан Саныч вновь хмыкнул. Потянулся за новым бутербродом.
Я вздохнул и спросил:
— Что теперь? Возвращаться к Лебедевой? Сейчас?
Мой прадед покачал головой.
— Ты меня не понял, Сергей, — произнёс он. — Нам хватит одного платка с кровью твоей Алёны. На других платках будет другая кровь. Там будет кровь тех людей, чьи жизни ты обменяешь на жизнь Лебедевой.