Сан Саныч спросил:
— Красавчик, ты решил, что женишься на этой Лебедевой? Да? Задурила девка тебе голову? Влюбился в неё? Вот только я тебе так скажу: выкинь эти мысли из головы. Елена Лебедева теперь знаменитость. Может, она и даст тебе чего… если вдруг поправится. Но потом устроит тебе от ворот поворот. Не её ты уровня птица, Красавчик! За этой Лебедевой бегают женихи и повыгоднее.
Александров скрестил на груди руки.
Я невольно отметил, что Сан Саныч сейчас уже не походил на своего сына: от Аркадия я подобных слов точно бы не услышал.
— Это не важно, Сан Саныч, — сказал я. — Жениться я пока не намерен. Даже на Елене Лебедевой. Хотя на ней бы я женился. Если бы не мои планы. Говорю же вам: в Союзе я не останусь. Плановая экономика, комсомол — всё это не для меня. Я из другого поколения. Из того, которое требовало перемен. Уеду за границу. Это без вариантов. Следующий год встречу в Париже или в Лос-Анджелесе.
— Кхм.
Юрий Григорьевич плотно сжал губы.
Александров хмыкнул.
— В Париж он захотел, — произнёс Сан Саныч. — В Лос-Анджелес! Как ты, Красавчик, туда попадёшь-то? Уже решил?
Александров взмахнул руками — в точности, как это делал Аркадий.
— Есть варианты, — ответил я. — Обдумываю их. Но мы сейчас не о моей поездке за рубеж говорим.
Я снова поднял глаза на своего прадеда.
Спросил:
— Вылечишь Лебедеву, дед?
Юрий Григорьевич взял со стола мои паспорта; заглянул сперва в российский, затем в советский. Закрыл оба, задумчиво посмотрел поверх моей головы на окно. Свет лампы жёлтыми огоньками отразился в его глазах.
— Что тебе непонятно, Красавчик? — спросил Сан Саныч. — Юрий Григорьевич тебе уже ответил. Приводи свою актрису в приёмный покой. Там её осмотрят, проверят диагноз. Только после этого можно будет говорить о лечении.
В его голосе я различил металлические нотки.
— Дед? — произнёс я.
Столешница подо мной вновь простонала.
Юрий Григорьевич опустил на меня взгляд.
— Ты ведь только с поезда… внучок? — сказал он. — Ехал в Москву больше суток. Устал. Ещё не помылся с дороги. Ты ступай в ванную, ополоснись. Дам тебе чистое полотенце. Чувствуй себя, как дома. Раз уж ты прожил в этой квартире всю жизнь.
Юрий Григорьевич взмахнул моими паспортами и добавил:
— Мы с Сан Санычем тебя подождём. На кухне посидим, посовещаемся. Хорошенько рассмотрим и изучим все гостинцы, которые ты нам привёз… из своего двухтысячного года. Мойся, внучок, не торопись. Чуть позже мы с тобой снова побеседуем.
Ванная комната в квартире прадеда сейчас заметно отличалась от той, которую я пару недель назад видел в квартире родителей. Тут пока не было на полу и на стенах чёрных и белых квадратов кафельной плитки (из-за которых ванная комната в родительской квартире походила на шахматную доску). Но стояла хорошо знакомая мне чугунная ванна (я и не представлял раньше, что она такая древняя). Прадедовский унитаз с цепочкой и с грузиком на сливном бачке я тоже узнал — он здесь был и во времена моего детства (уступил место «современному» унитазу, когда я учился в восьмом или в девятом классе).
Я мылся неспешно; прислушивался к голосам, доносившимся из кухни (из-за стены с окошком у самого потолка). Слов я не разбирал. Но различал голоса. Поначалу они звучали тревожно. Затем их тон успокоился. Пару раз я слышал, как хохотнул Сан Саныч. Я отметил, что больше говорил Александров. Мой прадед подавал голос нечасто и говорил коротко. Юрий Григорьевич выдал длинный монолог, когда я уже выбрался из ванны и громыхнул стоявшими под раковиной тазами. Прадед заговорил тише. Я вышел из ванной комнаты, наряженный в чистые китайские трусы. Шлёпая босыми ногами по полу, прошёл в кухню.
Сан Саныч и Юрий Григорьевич замолчали при моём появлении. Они оглядели меня с ног до головы.
— Всё ещё занимаешься спортом, Красавчик? — спросил Александров.
— На борцовском ковре уже пару лет не был, — ответил я. — Но грушу покалачиваю и в тренажёрке бываю регулярно… бывал.
— Что такое тренажёрка? — поинтересовался Юрий Григорьевич.
— Тренажёрный зал. Там занимаются со штангой, с гантелями, с гирями, на силовых тренажёрах…
— Кхм.
— Тяжёлой атлетикой, что ли?
— Ну… типа того.
— По тебе заметно, — сказал Александров. — Парень ты крепкий, подтянутый. Бабы, небось, на море о тебя глаза сломали?
Я усмехнулся, замер в шаге от кухонного стола. Мой прадед сейчас занимал место, на котором я полчаса назад пил кофе. Сан Саныч сидел спиной к газовой плите. Я отметил, что едва ли не все лежавшие на столе предметы за время моего отсутствия сменили своё местоположения на столешнице. Чуть сместились к окрашенной в голубой цвет стене стопки советских денег. Российские рубли теперь лежали вперемешку с долларами — рядом с моими паспортами. Около бутылки с туалетной водой и тюбика с пеной для бритья я заметил футляр из-под очков. Сами очки (в широкой оправе) блестели стёклами на лице у Юрия Григорьевича.