Варвара Юрьевна усмехнулась. Тряхнула головой. Вздохнула.
— Ясно, — сказала она.
В два глотка допила кофе из чашки Сан Саныча.
Посмотрела на Александрова.
— Что сидишь, Сан Саныч? — сказала она. — Неси уже коньяк. Знаю: он у папы в спальне припрятан. Неси, чего смотришь? Сейчас можно. Праздник ведь у нас. Отпразднуем знакомство… с моим братом.
— Ну, и кто его мать? — спросила Варвара Юрьевна.
Она уселась за стол между моим прадедом и Сан Санычем. Посмотрела на меня: с нескрываемым интересом и без стеснения, будто на стоявший в витрине магазина манекен.
— Его мама — хорошая женщина, — ответил Юрий Григорьевич. — Кхм. Умная. Красивая.
Бабушка Варя (её сорокалетний вариант) усмехнулась и кивнула.
— Это понятно, — сказала она. — Была бы уродиной, ты бы на неё не позарился. Где ты её нашёл, папа?
Юрий Григорьевич нахмурился.
— В больнице, — ответил он. — В тридцать девятом году. Тогда у меня начался кризис среднего возраста.
— Какой ещё кризис, папа⁈ Предынфарктный кобелизм у тебя был, не иначе.
Мой прадед пожал плечами.
— Кхм.
— Мама об этом твоём романе знала? — спросила Варвара Юрьевна.
Она вновь обожгла моё лицо взглядом.
Юрий Григорьевич покачал головой.
— Нет, конечно, — ответил он. — Зачем бы я ей о таком сказал? Кхм. О разводе я тогда не помышлял. Я тогда вообще… не думал, что творил. То было мимолётное увлечение. Короткая вспышка страсти. Мы… оба знали, что продолжения не будет. Она уехала.
Мой прадед махнул рукой, словно указал направление.
— Больше я её не видел, — добавил он. — Никогда.
Мой прадед вздохнул и спросил:
— Что ты, дочь, на меня так смотришь? Неужели ты думала: твой отец идеален? Нет, я не такой. Идеальных людей вообще не бывает. Точнее, они встречаются исключительно редко. Идеальной была твоя мама. Она… Кхм. Твоя мама тогда ни о чём не догадалась.
Юрий Григорьевич опустил взгляд на чашку.
— Как и я, — произнесла Варвара Юрьевна. — Я тоже тогда ничего не почувствовала. Хотя… тогда мне было не до этого. Тридцать девятый год? Я тогда была сопливой девчонкой. Только в школу пошла. Как её зовут? Где она сейчас? Папа, ты её всё ещё любишь?
Мой прадед вздохнул, отодвинул от себя пустую чашку.
— Я любил только одну женщину, — заявил он, — твою маму. Люблю её и сейчас.
— А как же его мама? — спросила Варвара Юрьевна.
Она указала на меня пальцем, усмехнулась.
— Я всё сказал, дочь, — произнёс Юрий Григорьевич. — Больше мне добавить нечего. Это была мимолётная интрижка, не более. И для неё, и для меня. Я тогда много работал. Ты знаешь. На работе, бывало, злоупотреблял… от усталости. Она была красивой женщиной.
Мой прадед вновь шумно вздохнул.
Варвара Юрьевна хмыкнула.
— Неплохо ты поработал, папа, — сказала она. — Постарался. Справного брательника мне смастерил. Вон, какой здоровый лоб вырос. Плечи-то какие широкие! Высоченный, как и ты. Морда смазливая. Взгляд, точно как у тебя. Мать то его как зовут?
Бабушка посмотрела мне в глаза.
— Анастасия, — сказал я.
Почувствовал, как Сан Саныч под столом толкнул меня ногой.
— Да неужели? — произнесла Варвара Юрьевна. — Так же, как и мою дочь? Это ведь не случайно, да, папа?
Она взглянула на Юрия Григорьевича и сказала:
— Папа, а ведь это ты придумал имя для моей дочери. Помнишь? Назвал её в честь бывшей любовницы?
— Не говори ерунду, Варвара! — сказал мой прадед.
Он сверкнул глазами — в точности, как это только что сделала его дочь.
— Анастасией звали твою бабушку, — сказал Юрий Григорьевич. — Ты это прекрасно знаешь.
Он кашлянул.
На пару секунд в кухне установилась тишина, притихли даже птицы за окном.
— Варвара Юрьевна, ты чего пришла-то? — вклинился в разговор Сан Саныч. — Соскучилась по отцу? Или у тебя к нему дело какое? Только не говори, что просто шла мимо. Случилось что? Помощь нужна?
Бабушка Варя взглянула на Александрова — тот ей улыбнулся: открыто, обезоруживающе.
Вздрогнуло от порыва ветра оконное стекло.
— Борщ вам сварю, — ответила Варвара Юрьевна. — Сами вы этого никогда не сделаете. Знаю я вас. Мужчины. Портите желудок бутербродами. Лучше бы в столовой поели, честное слово. Разве это еда?
Бабушка Варя указала на стоявшие на столе тарелки с нарезками.
Сан Саныч потёр ладонь о ладонь и с преувеличенной радостью заявил:
— Борщ — это хорошо! Борщ я люблю! Это ты правильно решила!
Оконное стекло снова вздрогнуло, словно испугалось громких звуков голоса Сан Саныча.