Сандалии деда я заметил около своих кроссовок. Полуботинки Сан Саныча в прихожей не обнаружил.
Я сбросил обувь, положил на полку под зеркалом свёрток с рубашками.
Заглянул в кухню и сообщил:
— Дед, я вернулся.
— Ты голодный? — спросил Юрий Григорьевич.
Он сидел за столом, ел бабушкин борщ.
— Нет. В ресторане пообедал. Но чай или кофе с тобой выпью.
— Тогда переодевайся, Сергей. Кхм. Жду тебя на кухне.
Я прошёл в большую комнату — ещё на её пороге услышал гул вентилятора. Взглянул на полку, где до сегодняшнего утра сох носовой платок с Алёниной кровью. Платок там висел и теперь (трепыхался в потоке воздуха). Вот только это был другой палаток: полностью бордовый, в отличие от неравномерно смоченного Алёниной кровью «пятнистого». Я подошёл к полке и пару секунд рассматривал раскачивавшийся под ней квадратный кусок материи. Увидел на нём окантовку из зелёных нитей — такой окантовки на «том» платке точно не было. Я сменил брюки на шорты, развесил на стуле футболку. Вернулся в кухню.
— Дед, что это там за платок? — спросил я.
Юрий Григорьевич поставил передо мной на стол чашку с кофе, уселся около тарелки с недоеденным борщом. Окунул ложку в борщ. Кашлянул, поднял на меня глаза.
— Я его принёс, — сказал Юрий Григорьевич.
— Чья это кровь?
Я уселся за стол, придвинул к себе тарелку с хлебом и сырную нарезку.
— Кхм. Женщина. Тридцать два года.
— Вылечишь её? — спросил я.
— Убью, — ответил дед.
Теперь уже кашлянул я.
Произнёс:
— Не понял, дед. Кого ты убьёшь? Меня или эту тётку?
— Её убью, — ответил Юрий Григорьевич.
Он опустил взгляд в тарелку, выудил ложкой из борща кусок картофеля.
Я следил за его действиями — ждал, когда он пояснит свой ответ.
Не дождался — сказал:
— Ну? Рассказывай, дед. Что за тётка? Чем она тебе не угодила? Как убивать будешь?
Юрий Григорьевич сунул картофель в рот, прожевал.
Лишь после этого он ответил:
— Дура. Всё равно помрёт. Да и незачем ей жить.
Мой прадед опустил ложку в тарелку, снова взглянул на меня.
— Пациентка, — сказал он. — Кхм. Неудачная попытка самоубийства. К нам сегодня ночью привезли.
Я положил перед собой кусок белого хлеба, накрыл его толстым куском варёной колбасы.
— Ясно. Решил, что поможешь ей? Добрый ты, дед.
Я уложил поверх колбасы два тонких жёлтых ломтика сыра.
— Помогу, — ответил Юрий Григорьевич. — Обязательно. Муж от неё вчера ушёл.
Он снова выудил ложкой из борща картофель. Но не съел его, а поднял лицо и посмотрел мне в глаза.
Появившаяся на моём лице усмешка от его взгляда тут же погасла.
— Решила, что проучит мужа, — сказал Юрий Григорьевич. — Ночью зарубила своих детей топором. Пыталась убить и себя. Неудачно. Соседи прибежали на шум. Вызвали скорую помощь и милицию. Кхм. Её спасли. Детей — нет.
— Х-хрена себе…
Юрий Григорьевич съел картофель, кивнул.
— Сказала: всё равно себя убьёт, — сообщил он, — и мужа тоже. Потому что это он во всём виноват. Кхм. Твоя бабушка взяла у неё кровь. Принесла мне. Попросила… чтобы поскорее. Думаю, в нашей больнице её просьбу многие бы сейчас поддержали.
Я покачал головой, взглянул на бутерброд с неприязнью. Перевёл взгляд на прадеда.
— И… что теперь? — спросил я.
— Убью, — сказал дед. — Как ты обычно говоришь: тут без вариантов.
Он кашлянул и спросил:
— Как у тебя, Сергей, дела? Где был сегодня? Что видел?
Я придвинул к себе чашку с кофе, сделал из неё осторожный глоток.
Наблюдал за тем, как мой прадед преспокойно (ложка за ложкой) уплетал борщ.
Похвастался Юрию Григорьевичу, что купил рубашки. Признался, что ассортимент советских магазинов не так плох, как мне запомнилось. Да обслуживание там «вполне приемлемое». Выдал прадеду отчёт о своей сегодняшней прогулке по столице. Сообщил, что Большой московский цирк на проспекте Вернадского пока не построили. Рассказал, как в детстве вместе с бабушкой смотрел представления в этом цирке не реже, чем раз в полгода. Признался, что обычно с нетерпением дожидался, когда на цирковой арене появятся тигры. Уточнил, что цирк вместе со мной и с бабушкой Варей почти всегда посещал и её муж Сан Саныч.