Юрий Григорьевич потёр пальцем переносицу (очки он оставил на кухонном столе) и сказал:
— Ну? Что мне делать, внучок?
— Что будем искать, дед? — спросил я. — Выбери то, что находится сейчас в квартире: на улицу я сейчас не побегу.
— Хорошо. Кхм. Выбрал.
Сан Саныч прошёл мимо меня и уселся на диван: бесшумно, пружины под ним даже не скрипнули.
— Опиши мне этот предмет, — сказал я.
— Это носовой платок, — сообщил Юрий Григорьевич. — Из хлопчатобумажной ткани. Изначально он был белым, с жёлтой каймой. Сейчас он чуть надорван. Разрыв примерно сантиметровый. Около разрыва есть сделанная вручную вышивка: красный цветок, похожий по форме на ромашку. Ширина платка примерно тридцать сантиметров. Кхм. Платок пропитан кровью. Человеческой. Сейчас кровь на платке уже высохла. Она похожа на ржавчину. Запах у неё слабый, металлический.
Мой прадед развёл руками и спросил:
— Достаточно подробно?
Я кивнул.
— Сойдёт.
Я описал Юрию Григорьевичу наши с ним дальнейшие действия — тот слушал меня, кивал. Спросил, почему я прикоснусь рукой к его голове. Я ответил, что прикосновение именно к голове не принципиально (могу взять и за руку), но обычно так мои действия выглядели эффектнее. Прадед с серьёзным видом кивнул: показал, что «принял» мои пояснения. Прикрыл глаза и сообщил: «Готово. Представил». Я с небольшой задержкой всё же взял его за запястье, а не дотронулся до исчерченной морщинами кожи на лбу. Тоже на секунду зажмурился и прислушался к своим ощущениям. Воображаемая стрелка качнулась.
Я скривил губы (в мои виски вонзились две иглы боли) и сказал:
— Вот там он находится. В той стороне.
Я указал рукой на стену комнаты, за которой некогда находилась моя, а затем родительская спальня; теперь (в семидесятом году) в той комнате спал мой прадед. Я не выпустил руку Юрия Григорьевича, повёл его к порогу. Прадед послушно двинулся за мной. Скрипнул паркет у меня за спиной — там поднялся с дивана Сан Саныч. Только сейчас я сообразил, что по выработавшейся ещё в детстве привычке обходил скрипучие планки паркета стороной. Я вышел в прихожую. Прадед последовал за мной. Стрелка компаса тоже сдвинулась. Теперь она чётко указывала в угол тесной спальни на накрытую пледом тумбу.
В спальню я не пошёл, замер у её порога.
Выпустил руку прадеда и указал на тумбу.
— Платок там, — сказал я. — В той тумбочке. Внизу.
Кончиками пальцев я потёр кожу на висках.
Юрий Григорьевич подвинул меня в сторону, прошёл в дверной проём. Сан Саныч, как и я, остался в прихожей. Он посматривал то на меня, но на спину моего прадеда, загородившего в спальне узкий проход между кроватью и столом. Юрий Григорьевич дошёл до окна, приподнял на тумбочке край пледа. Я не заметил, откуда у него в руке появился большой «ушастый» ключ. Услышал, как звякнул металл и дважды глухо щёлкнул замок. Увидел, как приоткрылась железная дверца (тумба оказалась сейфом). Юрий Григорьевич вынул из сейфа небольшую стеклянную банку (примерно на четверть литра), показал её мне и Сан Санычу.
— Вот, он, — сказал мой прадед, — платок. Внутри.
Вслед за банкой Юрий Григорьевич достал из сейфа запечатанную бутылку с трёхзвёздочным коньяком «Апшерон».
Он примерно две секунды пристально смотрел мне в глаза, затем скомандовал:
— Возвращаемся на кухню. Кхм. Там поговорим.
Юрий Григорьевич поставил на стол рядом с моими паспортами бутылку с коньяком и банку (в ней на дне под капроновой крышкой лежал смятый носовой платок, будто испачканный ржавчиной). Уселся за стол. Сан Саныч примостился по правую руку от него. Я занял место напротив своего прадеда.
Юрий Григорьевич приосанился; выждал, пока стихло шарканье ножек табуретов о деревянный паркет.
Он посмотрел на меня и заявил:
— Я выполню твою просьбу, Сергей. Будет тебе волшебство. Но только при одном условии.
Он кашлянул и добавил:
— Точнее, у меня есть целых три условия.
Прадед поднял руку и показал мне три оттопыренных пальца с коротко остриженными ногтями.
Глава 2
Аромат кофе уже почти выветрился из кухни. Запах одеколона вернулся сюда вместе с Александровым. Чирикали птицы за окном. Чиркали по оконному стеклу листвой ветви росших около дома кустов. За стеной, в соседней квартире, бубнили голоса — там сейчас разговаривали на повышенных тонах. По сложенным на столе в стопки советским деньгам ползала обычная домовая муха. Сидевшие за столом люди её будто бы и не пугали.