Я сделал глоток чая из чашки — взял паузу для раздумий. Юрий Григорьевич не спускал с меня глаз. Вот так же в детстве на меня смотрела и мама, когда «выпытывала» мои тайны.
— Тут без вариантов, дед, — ответил я. — Мои планы не изменились. С Лебедевой — всё, спектакль окончен. Я тебе уже это говорил. Я на этот спектакль в субботу пошёл, чтобы узнать результаты твоего «лечения»…
— Узнал?
Я кивнул.
— Всё нормально с Алёной. Теперь. Наши столичные врачи ошиблись. Нет у Алёны опухоли в голове. И аппендикс ей не удаляли… как оказалось. Так что всё замечательно, дед, не переживай.
Юрий Григорьевич усмехнулся, взял из вазы печенье.
— Я и не переживал, — заверил он. — Это у тебя, как вижу, сердце не на месте.
— Всё в порядке у меня с сердцем, дед.
— Очень на это надеюсь, Сергей. Кхм. Ты сказал актрисе, что между вами… спектакль окончен?
Я покачал головой.
— Не успел. Сан Саныч туда приехал. Я уходил от Алёны в спешке. Так дела не делаются, дед. В воскресенье с Алёной спокойно поговорю. Глаза в глаза. Специально для этого поеду к ней домой. Скажу…
Я на секунду задумался, махнул рукой и сообщил:
— Придумаю что-нибудь. Потом. Не в первый раз.
Мой прадед кашлянул. Он не спускал с меня глаз. Будто считывал мои эмоции.
— Молодец, — произнёс Юрий Григорьевич. — Хорошо, что ты, Сергей, разобрался в своих желаниях. Не передумал ещё с этой своей заграницей? Сбежишь от нас? Или всё же останешься? На Родине. С Алёной.
Прадед улыбнулся.
Я стукнул чашкой по столешнице, скрестил на груди руке. Встретился взглядом с глазами прадеда.
Спросил:
— Как ты себе это представляешь, дед? Расскажи. Чем я тут займусь? В этом вашем СССР. Что мне тут светит?
Я развёл руками.
— Кхм. Работать будешь. Как все.
— Если только… как все.
Я ухмыльнулся и сообщил:
— Вот не поверишь, дед. Я уже раздумывал над таким вариантом. Прикинул, что будет… если останусь. И понял, что ничего хорошего не будет. Потому что здесь у меня будет только тихая и незаметная жизнь. Ты правильно сказал: как у большинства советских граждан. Вот только я не желаю такой жизни. Особенно если… останусь с Алёной. Поэтому — тем более не получится.
Я хмыкнул.
Юрий Григорьевич сунул в рот печенье.
— Работать, как все, — повторил я. — Да, дед. Это единственный возможный вариант. Работать слесарем на заводе, жениться на соседке, жить в своём квартале и не высовывать из него нос. Если сольюсь с толпой, не буду отсвечивать — вероятно, так я и проживу в СССР до его развала. Вот только рядом с Еленой Лебедевой я уже буду не «как все», дед. Лебедева для меня в СССР — не вариант.
Я пару секунд прободался с жующим прадедом взглядами и добавил:
— Ты и сам это понял. Раз ничего сейчас не спросил. Мои нынешние документы сгодятся для отдела кадров завода. Или для участкового. В мои рассказы о Владивостоке поверят только девчонки и простаки. Стоит лишь копнуть мою биографию, как найдётся и настоящий Красавчик. Который трудится сейчас на заводе «Металлист». Вопросы ко мне возникнут быстро. Тут без вариантов, дед.
Я улыбнулся.
— Путешествие во времени — это последнее, что придёт в голову нашим советским контрразведчикам. А вот шпиона во мне распознают сразу. Это ведь самое логичное объяснение моим липовым документам и историям. Чем тогда порадует меня, Родина, дед? Да и плохо это отразится на карьере Лебедевой… кем бы я в итоге ни оказался: иностранным шпионом или человеком из будущего.
Я склонил набок голову и заявил:
— Лебедева станет большой звездой, дед. Её свет не даст мне остаться в тени. Да и не хочу я остаться в тени. Ни в чьей. Вы живёте с надеждой на светлое советское будущее, дед. Строите коммунизм. Я в это всё уже не верю. Потому построю светлое будущее сам. Хотя бы для себя и для своих близких. Но в СССР такое не получится. Нет у меня волшебной таблетки для спасения этой страны.
Я вскинул руки и тут же прижал их ладонями к столешнице.
— За границей меня, само собой, поначалу тоже примут за шпиона КГБ. Но в Страшную Сибирь они не поедут: в мою биографию капиталисты далеко не зароются. Покажут мою рожу всему миру по телевизору. Сделают из меня жертву советского режима. Но в тюрьме не сгнобят. Потому что это спугнёт других будущих перебежчиков. А на Западе я развернусь по полной программе, дед…
Я улыбнулся и пообещал:
— Встречу вас после перестройки хлебом-солью и с распростёртыми объятиями. Даже Лебедевой помогу. Чтобы она не снялась в девяностых в рекламе прокладок. Это лучший вариант, дед. Думаю, ты и сам это уже понял. А для меня он ещё и единственный приемлемый. Так что планы у нас прежние. Тренируюсь что есть сил. А в октябре… в любом случае, дед: я уеду и Союза.