О временах правления Горбачёва я вспомнил больше, чем о правлении его предшественников. «Перестройка, гласность, ускорение», — перечислил я Юрию Григорьевичу и Сан Санычу с детства знакомые термины. Сказал, что именно с них начался уже видимый мне развал страны. Дату пожара на Чернобыльской атомной станции я не назвал — лишь год: тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Сказал о падении Берлинской стены и о воссоединении ГДР и ФРГ. Рассказал, как мы в школе радовались, когда вывели наши войска из Афгана. Вспомнил, как я вместе с одноклассниками кричал на дискотеках слова из песни Виктора Цоя: «…Перемен требуют наши сердца!..»
Сказал о наступивших в девяностых годах у нас в стране переменах. О павловской реформе, об августовском путче, об опустевших полках в магазинах (у нас, в Москве, это было заметно не так сильно, как в провинции). Об инфляции, об уличной торговле, о первых кооперативах. О подавшихся в бандиты комсомольцах, о прославлявших «западные ценности» бывших коммунистах и том, что в СССР появился президент. Дату распада Советского Союза я озвучил относительно точно: декабрь тысяча девятьсот девяносто первого года. А вот когда распустили Организацию Варшавского договора, я сообщил лишь «примерно»: «в том же девяносто первом».
Рассказал о появившихся в Москве рынках, где продавали «почти всё». Сообщил, как именно наша семья в те годы добывала средства на вот это «почти всё». Назвал слово «ваучер». Описал творившийся в стране бардак, который тогда мне виделся «свободой». Упомянул о том, как в Москве из танка обстреливали здание правительства РФ (поделился собственными впечатлениями). О взрыве в вагоне метро («в девяносто шестом — в тоннеле между станциями 'Тульская» и «Нагатинская»), о теракте на станции «Третьяковская». Рассказал, как «в прошлом году» взорвали два жилых дома в Москве — в одном из этих домов погибла семья моего приятеля.
Подробно сообщил о том, чем с середины семидесятых занимались мои родители. Снова проговорил основные этапы своей собственной прошлой жизни (вплоть до поездки на станцию «Пороги»). Рассказал о будущем бабушки Вари и Сан Саныча: о том будущем, которое «было тогда». Выдал всю известную мне информацию о жизни, работе и гибели Аркадия Александровича Александрова. При этом добавил, что теперь всё будет «не совсем так» — если Аркадий всё же женится на Рите. По просьбе Сан Саныча подробно описал его (возможно) будущую невестку (отозвался о Рите исключительно в положительном ключе).
Ровно в полночь Сан Саныч решительно заявил, что ему «пора». Но сразу он не ушёл — задержался ещё на полчаса. Напоследок я снова напоил его растворимым кофе «из двухтысячного года». Заверил Сан Саныча в том, что в будущем он станет «примером» для внука бабушки Вари. Александров сказал, что из меня «получился хороший мужик». Предположил, что случилось это наверняка не без его помощи, похлопал меня по плечу.
Сан Саныч попрощался с нами «до завтра», пожал мне и Юрию Григорьевичу руки «на прощанье» (под столом около его ног звякнули пустые бутылки). Мы проводили его до двери в прихожей, где Сан Саныч нас ещё и обнял «напоследок».
Мой прадед закрыл за Александровым дверь, повернулся ко мне и совершенно «трезвым» голосом сообщил:
— Сергей, спать будешь в большой комнате на диване. Сейчас принесу тебе подушку и постельное бельё. Ночью укроешься пледом, если замёрзнешь. Во сне я храплю. Буду мешать — прикроешь в комнате дверь.
Ночью мне приснилось, что познакомился в клубе не с генеральской женой — то была обычная студентка, какие в моей жизни мелькали не один десяток раз (на одну-две ночи). В том сне я отдыхал у Сергея Петровича на даче — он не повёз меня на станцию «Пороги». Вместо пансионата «Аврора» случилась поездка на обычную турбазу в Подмосковье. Где я встретился не с позабытой в двухтысячном кинозвездой из СССР, а с современной «звёздочкой» — такие часто посещали ночной клуб, где я работал.
Храп моего прадеда вернул меня к реальности. Он и раздававшееся за окном робкое птичье чириканье пробудили меня на рассвете. Почти четверть часа я смотрел в потолок и убеждал себя, что всего лишь заночевал в свой выходной в квартире у родителей. Но сам себе не поверил. Потому что мой отец никогда не храпел. В итоге я печально вздохнул и поплёлся в ванную комнату (привычно переступил через скрипучие планки паркета). По пути отметил: в кухне всё ещё пахло кофе и одеколоном Сан Саныча.