Юрий Григорьевич попросил:
— Леночка, назовите его фамилию.
— Зверев, — ответила Алёна. — Иван Леонидович Зверев. Знаменитый режиссер. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Лауреат двух Сталинских премий. Лауреат Ленинской премии. Говорят, что он дружит с Екатериной Алексеевной. Причём, давно. Ещё с тех времён, когда она была Первым секретарём Московского горкома КПСС.
Мой прадед хмыкнул, покачал головой.
— Екатерина Алексеевна — это кто? — спросил я.
— Фурцева, — ответил Юрий Григорьевич. — Министр культуры СССР.
— Нехило, — сказал я. — Тогда без вариантов. Жалобы не прокатят.
Алёна кивнула.
— Мне так и сказали, — сообщила она.
— Зверев… — произнёс мой прадед. — Это тот, который снял «Сталинские соколы»? Так ему же лет шестьдесят уже…
— Пятьдесят девять, — сказала Лебедева. — Исполнилось первого августа.
— Кхм. Делааа. Вот это кинооо…
Юрий Григорьевич постучал пальцем по столу.
— Жаль, очень жаль, — произнёс он. — Даже и не знаю, что ещё сказать.
Мой прадед поднял взглянул на Алёну.
Лебедева улыбнулась.
— Всё, как везде и всегда, — заявил я. — Ничего нового и удивительного. Люди не меняются. Даже со временем.
Юрий Григорьевич вздохнул.
— Пожалуй, ты прав, Сергей, — сказал он. — Люди… они такие. Постоянные.
Лебедева кивнула.
Прадед кашлянул и спросил:
— Сергей, так ты пойдёшь завтра в театр?
Я посмотрел на Юрия Григорьевича, сказал:
— Ты не оставишь нас наедине? Минут на пять. Мы с Алёной поговорим.
Мой прадед выбрался из-за стола. Покряхтел, ушёл.
Я сделал глоток кофе — смочил пересохшее горло.
Алёна подпёрла кулаком подбородок, посмотрела на меня.
— О чём мы поговорим, Серёжа? — спросила Лебедева. — О чём ты хотел мне рассказать? Я тебя слушаю.
Я заглянул Лебедевой в глаза и спросил:
— Алёна, ты помнишь, о чём мы говорили с тобой в пансионате?
— О чём?
— Мы ещё тогда договорились, — сказал я, — что наши отношения будут обычным курортным романом. Такой вариант нас устроил. И тебя, и меня. Это было правильное решение. Я до сих пор с ним согласен. Считаю, Алёна, что нам с тобой пора остановиться. Сегодня. Прямо сейчас. У нас слишком непохожие жизни. Несовместимые. Поэтому с сегодняшнего дня каждый из нас пойдёт своей дорогой.
Сердце у меня в груди ударялось о рёбра — подсчитывало время, которое прошло с момента моего заявления.
Лебедева рассматривала моё лицо, не шевелилась. Мне даже показалось: она уже секунд пять не дышала.
— Не понимаю, — произнесла Алёна.
Она покачала головой и добавила:
— Сергей, я не понимаю, почему ты это сказал. Ведь всё же хорошо. Было. У нас. Мне так кажется. Что же случилось? Сергей, что я сделала не так? Почему… мы несовместимые?
Я кашлянул, словно скопировал кашель прадеда.
Лебедева прижала пальцы к чашке — будто бы согревала их.
— Отпуск закончился, Алёна, — сказал я. — Моя ошибка, что наши отношения не завершились вместе с ним. Сейчас я её исправляю. В театр я завтра не приду. В гости меня тоже не жди. Нам с тобой остались приятные воспоминания о летнем приключении. Но здесь, в Москве, мы пойдём разными дорогами. Всё. Дальше нам с тобой не по пути. Грустно, конечно. Но это без вариантов.
Алёна чуть склонила голову вбок — всё ещё не спускала с меня глаз.
— Сергей… почему?
Лебедева моргнула, недоверчиво улыбнулась.
— Сергей, у тебя есть другая женщина? — спросила она.
Я покачал головой, ответил:
— Нет. Мне сейчас вообще не до женщин. Не в этом дело.
— А в чём? — спросила Алёна. — В чём дело? Сергей, я… подожду, пока у тебя появится больше времени.
Лебедева тряхнула головой.
Я сделал над собой усилие: не отвёл взгляда от Алёниного лица.
— Живи своей жизнью, Алёна. Забудь обо мне. Всё. На этом мы поставим точку. Я вызову тебе такси.
Я встал со стула.
Лебедева встрепенулась, схватила меня за руку — кончики её пальцев были холодными.
Алёна запрокинула голову.
— Сергей, ты… меня не любишь? — спросила она.
Я встретился взглядом с её влажно заблестевшими глазами, сглотнул и ответил:
— Не люблю.
Алёна будто бы лишилась сил. Выпустила мою руку.
Влага нашла путь из её глаз — двумя каплями скользнула по Алёниному лицу.
На улице ещё не стемнело. С неба светило замершее над крышей соседнего дома солнце. Ветер раскачивал ветви деревьев. Чирикали в листве птицы, кричали на площадке около песочницы дети. Около прадедовского подъезда я и Лебедева стояли, будто чужие друг другу люди. Алёна не смотрела в мою сторону — через тёмные стёкла очков она рассматривала двор. Я её не беспокоил. Изредка замечал, как блестели появлявшиеся на Алёнином лице под очками капли. Лебедева не прикасалась к ним — они пробегали по её щекам, задерживались на нижней челюсти и всё же срывались, падали на землю и на Алёнино платье.