В воскресенье мы «всей семьёй» (так назвал наш квартет Юрий Григорьевич) отправились в Останкинский парк, носивший сейчас название Парк культуры и отдыха имени Дзержинского. Там Сан Саныч и Варвара Юрьевна бродили по аллеям в компании моего прадеда. Я же сидел на скамье под клёном с бинтовыми повязками под рукавами рубашки, мял в руках платок (пропитанный кровью Вадика Петрова), изображал индийского йога. Ветер поглаживал меня по голове, словно благодарил за старания. Подтрунивали надо мной птицы. Изредка возвращались ко мне и «родственнички». Они приносили мне поощрительные стаканчики с мороженым.
Начавшийся в четверг разговор мы с Сан Санычем продолжили в понедельник тридцать первого августа, в последний день лета тысяча девятьсот семидесятого года. В этот день Александров вновь явился в квартиру моего прадеда раньше, чем вернулся с работы Юрий Григорьевич. Сан Саныч с порога потребовал чашку кофе.
— Рассказывай, Красавчик, — сказал он, как только я поставил на огонь медную турку, — как ты спасёшь карьеру своей ненаглядной Алёнушки. Что ты придумал? Ведь придумал же?
— Придумал, — ответил я.
— Слушаю тебя, Красавчик. Начни с того, как ты явишься к этому режиссеру домой.
— Не вопрос, Сан Саныч.
Я пожал плечами. Вкратце изложил Александрову свою задумку, пока у стенок турки собиралась пенка.
Сан Саныч выслушал меня, переспросил:
— Сериал, говоришь?
Он хмыкнул.
— Не сериал, а многосерийный художественный фильм, — сказал он. — Но я тебя понял, Красавчик.
Сан Саныч замолчал: он понаблюдал за тем, как я разлил по чашкам горячий напиток.
— Прямо тебе скажу, Красавчик. Твоя идея — идиотская. Это её единственное достоинство. Она настолько идиотская, что никто из моих коллег в подобное не поверит. А ведь этот твой Зверев первым делом пожалуется нам — по совету своих друзей.
Александров пригубил чашку, одобрительно кивнул.
— Вряд ли ты меня послушаешь, Красавчик, — сказал он. — Поэтому я не полезу к тебе с запретами. Всё равно ты не послушаешься. Ведь ты же по-любому ринешься на защиту своей Лебедевой. Как и всякий уважающий себя мужчина. Понимаю. Не одобряю.
Сан Саныч пожал плечами и добавил:
— Сам бы я поступил так же. Только опробовал бы другие методы. Поэтому я кое-что тебе посоветую.
Александров поставил чашку, намазал ножом масло на хлеб и поднял на меня глаза.
— Завтра я снова уеду, — сообщил Сан Саныч. — Отправлюсь к одному из этих уродов из твоей папочки. Раздобуду для тебя, Красавчик, ещё один платок. Надеюсь, что он тебе в скором времени понадобится. Буду в разъездах примерно неделю. Не меньше.
Сан Саныч указал на меня ножом.
— Григорьич твою затею точно не одобрит, — сказал он. — Это, как ты говоришь, без вариантов. Григорьич… человек неэмоциональный. Поэтому не рассчитывай на его помощь. А помощь тебе в этом деле понадобится. Ты и сам это понимаешь.
Александров ухмыльнулся.
Я кивнул.
— Понимаю, Сан Саныч. На помощь деда я и не рассчитывал.
— Вот и молодец, Красавчик, что не рассчитывал.
Александров положил нож на столешницу, прислонил его к блюдцу.
— Завтра вечером к вам явится Варя, — сказал он. — Я с ней сегодня договорюсь. Варя пожалуется отцу на мою командировку. Она это хорошо умеет. Пригласит тебя в гости. Повод она сама придумает. Ты на её предложение согласишься. Варя тебе поможет. Но твоя легенда всё та же, Красавчик. Ничего в ней не меняем.
Сан Саныч приподнял брови.
— Никаких рассказов о путешествии во времени и предсказаний будущего. Для Вари ты, Красавчик, по-прежнему единокровный брат. Не усложняй ситуацию. Поживёшь неделю у Варвары. Продолжишь там тренировки. Её дочка во вторник вместе с сокурсниками на картошку уедет. Вот ты во вторник в Варваре и приходи.
Сан Саныч сделал глоток из чашки и сказал:
— Ведь я верно понял, что с Катериной ты, Красавчик, встречаться не намеревался?
— Всё верно, Сан Саныч, — ответил я. — Не намеревался и не намерен. Я, конечно, с удовольствием познакомился бы с мамой. Пусть ей сейчас и всего восемнадцать лет. Я скучаю по родителям. Но… ну его нафиг. Как бы тут не напортачить. С такими вещами я шутить не буду. А то ещё не появлюсь на свет в семьдесят пятом.