Варвара Юрьевна погрозила журнальной странице кулаком.
Я сунул в рот кусок печенья, запил его тёплым чаем. Посмотрел на знакомую мне с детства чеканку «Лиса и виноград», которая уже сейчас висела на стене в бабушкиной кухне. Варвара Юрьевна привстала, взяла с полки над кухонным столом лист бумаги. Бросила на него взгляд, словно убедилась, что не ошиблась. Протянула его мне.
— Вот, — сообщила она. — Сан Саныч написал. Это станции метро, около которых стоят таксофоны. Сан Саныч сказал, чтобы ты звонил только из этих телефонов. Сказал, чтобы к другим ты и близко не подходил.
Она развела руками.
— Не спрашивай, братец, почему именно к ним. Понятия не имею. Сан Саныч сказал, что «так надо». Раз он так решил, значит действительно надо. Поэтому не спорь. Сделай, как он велел. Ладно?
Я кивнул и ответил:
— Да не вопрос. Сделаю.
Варвара Юрьевна улыбнулась.
— Сан Саныч так и сказал, что ты поймёшь, — заявила она.
Я пожал плечами, потянулся за печеньем. Бабушка понаблюдала за тем, как я взял из тарелки очередное печенье и посыпал крошками и кристалликами сахара фотографию режиссера Зверева на странице журнала. Улыбнулась и покачала головой. Я вспомнил, что она и раньше вот так же с улыбкой наблюдала за тем, как я ел (тогда, в детстве).
— Как же ты похож на папу, братец, — сказала она. — Просто вылитый папа в молодости. И на мою Катьку ты тоже похож. У неё такие же глаза, как и у вас. Видел её фотографии? Нет? Сейчас покажу. Посиди тут.
Бабушка вышла из комнаты, но меньше чем через минуту вернулась и принесла пухлый чёрный конверт от фотобумаги. Она отодвинула ребром ладони ближе к журналу просыпанные мной на скатерть крошки. Вытряхнула из конверта на стол стопку чёрно-белых фотографий. Взглянула на верхнее фото, улыбнулась и указала на него пальцем.
— Вот, — сказала она. — Видишь эти глазища? Точная копия глаз моего папы. И твоих.
— Красивая, — сказал я.
Вспомнил, что видел эту мамину фотографию и раньше: в мамином фотоальбоме. На ней мама была в школьном платье и в белом фартуке. Фото сделали в шестьдесят девятом году, когда мама закончила школу. Я рассматривал его, когда тоже был выпускником. Представлял тогда, как отгуляли свой школьный выпускной мои родители.
— Братец, твоя мама, тоже, наверное, красивая? — спросила Варвара Юрьевна.
— Очень, — ответил я.
Всё ещё рассматривал мамину фотографию.
— Я в этом и не сомневаюсь, — сказала Варвара Юрьевна. — Ну… раз она тогда понравилась нашему отцу.
Перед сном я с помощью Варвары Юрьевны четырежды призвал чужую «жизненную» энергию из окровавленных платков. Сделал это быстро и без особых усилий. Затем бабушка прибинтовала мне платки к предплечьям. Я уселся на кровать в комнате своей мамы, скрестил ноги. Свечку сегодня не зажёг. Смотрел не на горящий фитиль, а на настольную лампу. Мял в руке платок с кровью Вадика и представлял, как поток мурашек с моих предплечий устремится к нему, точно муравьи на свою жертву. Представлял, что об этом же твердил голос Елены Лебедевой. Только мурашки не послушались и его.
Через час после полуночи я прервал попытки «лечения», погасил в комнате свет и подошёл к окну. Посмотрел на ночную Москву. Обнаружил, что вид из этого окна всё такой же, как и в моём детстве. Разве что тополя во дворе выглядели пониже, а машин около тротуара стояло поменьше. Отыскал взглядом песочницу, в которой много лет назад (или вперёд?) лепил песчаные куличи. Вспомнил, как вместе с Сан Санычем поднимал по ступеням в эту квартиру купленный на рынке импортный цветной телевизор. Затем сама собой всплыла картина: бабушка сидела на кухне с портретом Сан Саныча в руках, плакала.
После смерти Сан Саныча я жил у бабушки Вари почти месяц. Об этом меня попросила мама. Бабушка поначалу воспротивилась маминому решению. Но маму она не переупрямила — в итоге махнула на возражения рукой и четыре недели закармливала меня печеньем, пирожками и бисквитами. Тогда я втрое увеличил интенсивность тренировок, чтобы не обзавестись «брюшком». Днём бабушка Варя суетилась на кухне. Вечером мы с ней болтали: в основном о моих планах на будущее. Когда я уходил в комнату, она брала с полки портрет Сан Саныча. Я через стену слышал, как она с ним разговаривала.
Я дёрнул головой — прогнал нахлынувшие вдруг печальные воспоминания. Напомнил себе о том, что Сан Саныч ещё жив. Что жив пока и мой прадед, хотя до десятого октября времени оставалось всё меньше.
Я поправил на руках бинтовые повязки, задёрнул на окне штору. Включил настольную лампу и снова уселся на кровать. Посмотрел на чуть покосившуюся полку с книгами, сжал в руках платок и зажмурил глаза.