Я улыбнулся и добавил:
— И уж тем более никто не захочет ссориться с колдунами.
— Это тебе, братец, тоже Сан Саныч сказал? — спросила Варвара Юрьевна.
— К такому выводу мы с ним пришли вместе, — ответил я. — Мы считаем: в колдунов не верит милиция и наука. А вот обычные люди замечают колдовство везде: даже в приступах банальной мигрени. На это и весь расчет, сестрёнка. Звереву проще признать свою неправоту в случае с Алёной, чем доказать милиционерам нападение колдунов. Я предоставил ему выбор, не поставил в безвыходное положение. Оправдание своим поступкам он найдёт самостоятельно. Он справится. Я в него верю.
Уже в вагоне метро бабушка Варя спросила:
— Братец, а как мы узнаем, что режиссёр перед Алёной извинился?
— Этот пункт плана пока в стадии обдумывания, — ответил я.
Тут же добавил:
— Но я обязательно его придумаю. Пока же я вижу единственный способ разузнать о жизни Лебедевой: поговорить с Евгением Хлыстовым. Вот только этот вариант меня не устраивает. Как и другой вариант. В котором я спрошу о действиях Зверева у Алёны.
В бабушкиной квартире я прожил до четверга. Много разговаривал с Варварой Юрьевной о её работе, о её дочери, о кино, о литературе, о её отце. Эти дни мне напомнили те, которые я провёл здесь же в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, после смерти Сан Саныча. Вот только на этот раз Варвара Юрьевна не плакала по ночам и намного чаще смеялась. Она рассказала мне о своём детстве и о своих отношениях с Александровым. Многие её рассказы я услышал впервые. Бабушка сообщила мне то, что не предназначалось для ушей внука Серёжи, но вполне годилось для бесед с младшим «братцем» Сергеем.
В среду вечером я сообщил Варваре Юрьевне о том, что завтра днём вернусь в квартиру «отца».
Бабушка Варя вздохнула, улыбнулась.
— Знаешь… Серёжа, — сказала она, — всё-таки хорошо, что ты к нам приехал. Я рада, что у меня появился младший брат. Мы с тобой знакомы всего лишь месяц. А у меня такое чувство: мы знаем друг друга уже лет десять.
«Двадцать пять лет», — мысленно поправил я бабушку.
А вслух сказал:
— Я тоже рад, что у меня теперь есть сестра.
В квартиру прадеда я поехал в четверг днём. В моё отсутствие там ничего не изменилось: всё так же пахло лекарствами и кофе, всё так же суетились в аквариуме рыбки, всё так же на журнальном столике стояла наполовину оплавившаяся свеча. Я зажёг на свече фитиль. После недельного перерыва вновь уселся в прадедовское кресло. Натянул на запястья повязки из платков (бабушка пришила к платкам резинки, чтобы я не мучился с бинтовыми повязками). Взял в руки платок с кровью Вадима Петрова. Посмотрел на яркую зелёную листву за окном, перевёл взгляд на пламя свечи. Фитиль чуть вздрогнул и затрещал.
Я в очередной раз сосредоточился на своих ощущениях. Представил, как хорошо знакомые мне мурашки пробуждаются под платками на руках и устремляются к кончикам моих пальцев. Сжал платок между ладонями, задержал дыхание… До прихода с работы моего прадеда мурашки так и не появились. Юрий Григорьевич вернулся с работы в обычное время. Оповестил меня о своём появлении звонкими щелчками дверного замка и покашливанием. Шаркнул по полу тапками, заглянул в гостиную. Увидел меня сидящим в кресле — одобрительно кивнул. Дрожавшее на фитиле свечи пламя отразилось в его глазах.
— Здравствуй, Сергей, — сказал он. — Сейчас переоденусь и сварю кофе. Заканчивай тут и иди на кухню. Поговорим.
— Сегодня я написал заявление, — сообщил Юрий Григорьевич. — К концу месяца его подпишут. Всё. Увольняюсь с работы. Кхм. С первого октября я стану обычным советским пенсионером.
Прадед поставил передо мной на стол чашку с кофе. Взял в руки вторую чашку и уселся за стол напротив меня.
— Правильно сделал, — сказал я. — Тебе уже семьдесят лет. Ты своё уже отработал. Без вариантов. С деньгами проблем нет. Людей ты давно не лечишь: сам говорил, что превратился в бюрократа.
Я пожал плечами и добавил:
— Гуляй на свежем воздухе, читай книги и газеты, смотри телек. Что там ещё пенсионеры делают? Скоро тебе внучка правнука подкинет. Всего-то через пять лет. Возьмёшься за его воспитание.