Юрий Григорьевич замолчал, взглянул поверх моей головы на кухонное окно. Я отметил: кофейный запах на кухне чуть развеялся, запашок валерианы теперь чувствовался отчётливее.
Юрий Григорьевич усмехнулся и сказал:
— Посмотрим, получится ли из меня советский Нострадамус.
Он опустил на меня взгляд.
— В Москве меня многие знают как хорошего врача, — сказал он. — В своё время мне делали заманчивые предложения. Кхм. Особенно после войны. Тогда меня звали в «Кремлёвку». Сулили золотые горы и большие возможности. Кхм. Меня это не заинтересовало. По понятным причинам. Там бы я был на виду, постоянно. Каждое «чудесное исцеление» под лупой бы рассматривали. Меня такая перспектива не привлекла. Но о докторе Новых ТАМ ещё многие помнят. С праздниками меня регулярно поздравляют. Иногда на консультации ко мне заглядывают. До сих пор. Поэтому в мои записи они наверняка заглянут. Если что.
Юрий Григорьевич приподнял брови.
— После смерти, Сергей, «костры инквизиции» уже не страшны. А записи мои пойдут в ход именно после моей смерти. Попрошу Саню, чтобы размножил их. Пусть усадит за писанину Варвару. Или мою внучку Катюшу: почерк у внучки хороший, не врачебный. Оставлю Сане координаты своих знакомых. Не самых высокопоставленных чиновников. Но тех, кого записи доктора Новых заинтересуют. А там… первое же моё сбывшееся предсказание если и не сделает меня Нострадамусом, то о моих записях многим напомнит обязательно. На этот раз на них посмотрят не как на фантазии старика. Я на это надеюсь. Кхм. Ну, а там…
Юрий Григорьевич развёл руками.
— … Там уже, как повезёт, — сказал он. — С тем самолётом не получится. Скорее всего. В эту катастрофу вряд ли поверят. Может, хоть космонавтов спасут. Сколько тут времени до их неудачного возвращения осталось. Хотя… с другой стороны… Кхм. После гибели космонавтов на мои предсказания точно внимания обратят. Ведь я там их фамилии назову, укажу и причину их гибели. Кхм. Понимаю, Сергей, что звучит это… жестоко. Но такова жизнь. Простыми записками быстро дела не сделаешь. Пока слепое доверие к ним не появилось. Но после гибели трёх космонавтов от моих предсказаний уже не отмахнутся.
Прадед заглянул в свою чашку. Со стариковским кряхтением он выбрался из-за стола, налил в гранёный стакан воду из чайника. Сделал два жадных глотка, вытер рукой губы.
Он указал на меня стаканом и сообщил:
— Вот только это ещё не вся моя задумка, Сергей. Я оставлю после себя не только переписанные от руки газетные статьи. Я запишу и твои рассказы. Сообщу о будущем нашей страны. С фамилиями и примерными датами. С собственными оценочными суждениями. Сообщу потомкам об этих ваших «перестройке, гласности и ускорении». Об Афганистане напишу. И об Олимпиаде восьмидесятого года тоже скажу. После сбывшихся и предотвращённых моими подсказками трагедий мои рассуждения о будущем не останутся незамеченными. Пусть разбирают их по словам, как стишки Нострадамуса. Кхм. После моей смерти.
Юрий Григорьевич снова уселся за стол, поставил перед собой стакан. Устало вздохнул и потёр глаза.
— Постараюсь, чтобы ты стал советским Нострадамусом при жизни, дед, — сказал я.
Юрий Григорьевич улыбнулся.
— Постарайся, Сергей, — сказал он. — От твоих стараний сейчас зависит больше, чем жизнь семидесятилетнего старика. Но пока я отталкиваюсь от того факта, что моя жизнь завершится через месяц. Меня это не пугает, нет. Потому что сам для себя я мёртвым никогда не буду. Я умру для вас и для этого мира. Рано или поздно такое со всеми случится. Никуда от этого не сбежишь. Все люди смертны. Мне это хорошо известно. Но сам себя в гробу не увижу и слезу по этому поводу не пущу. Зато подготовлюсь к этому событию. Кхм. За оставшийся месяц жизни я многое успею. Если правильно распланирую дела. Поэтому…
Прадед указал на меня пальцем.
— … Отныне придерживаемся строгого расписания. Работа, сон, прогулки на свежем воздухе. Никаких больше переработок в больнице. Никакого телевизора по вечерам. Никакой напрасной траты времени: не так много его осталось… даже если ты мою финишную черту отодвинешь. Приступлю к писанине уже сегодня. Кхм. Тешу себя мыслью, что не растрачу ставшиеся дни понапрасну. Очень надеюсь, Сергей, что на этот раз ты вырастешь в иных условиях. В сильной и процветающей стране, а не в осколке СССР. Приложу к этому все усилия. Чтобы мой правнук не мечтал о жизни за границей. Хоть ты, Сергей, и не любишь Советский Союз.