Юрий Григорьевич вздохнул.
Я усмехнулся и ответил:
— Советский Союз для меня — это детские воспоминания. Но я уже давно не ребёнок, дед. Ребёнком я уже не стану. Мечтать о мировой победе коммунизма не смогу. Это без вариантов. У меня давно уже другие идеалы. Я повзрослел в другой стране, хоть изначально она тоже называлась «СССР». В той стране, которая не понравилась бы тебе, дед. Партийные собрания, плановая экономика, субботники и комсомольские стройки — это всё не для меня. Моё поколение получило «перемены». Залечило оставленные этими «переменами» раны. Но это не значит, что СССР я не люблю. Мы с этой страной чужие друг другу, дед. Так уж получилось.
Прадед хмыкнул и спросил:
— Заграница, значит, тебе родная?
— Нет никакой заграницы, дед, — сказал я. — Мир большой. Люди живут во всех странах. Все эти границы — надуманная ерунда. Что плохого в том, что люди путешествуют по миру? Каждый едет туда, куда влечёт его желание или необходимость. Разве это плохо? Разве это предательство? Я далёк от политики, дед. Мне эта ерунда неинтересна. Но я хочу увидеть Байкал, побывать в Париже, посмотреть на Колизей. В чём здесь предательство? Кого я этим своим желанием предал? Я пока толком ничего, кроме Москвы не видел. Я не хочу жить внутри своего района и ездить только от дома до работы и обратно. Хочу тоже принести пользу людям, дед.
Я облокотился о столешницу, посмотрел прадеду в глаза.
— Помочь своей стране я тоже хочу, дед. Но только не так, как скажут умные дяди из Кремля. А так, как сам посчитаю правильным. Я ненавижу ограничения, дед. Не хочу шагать строем. Да я и не умею. Там, за границей, деньги многое решают, дед. У меня там эти деньги будут. Без вариантов. Но я не пожертвую их во благо строительства коммунизма. Я найду им лучшее применение. В том числе они поработают и во благо нашей с тобой страны. Вот только я сам решу, какое оно это благо. В этом вопросе мне подсказчики не нужны. Если только с тобой посоветуюсь, дед. Или с Сан Санычем. Но только не с этими товарищами.
Я указал пальцем на потолок.
Прадед улыбнулся и ответил:
— Поживём, увидим, Сергей. Пока же у нас есть другие дела — и у меня, и у тебя. Вот ими мы сейчас и займёмся.
В четверг вечером мы с прадедом разошлись по своим комнатам. Юрий Григорьевич уселся за письменный стол, открыл толстую «общую» тетрадь, обложился газетными и журнальными вырезками. Я разместился в прадедовском любимом кресле, снова зажёг свечу. Мял в руках пропитанный кровью платок, поочерёдно посматривал то на подсвеченный лампой аквариум, то на плясавший над свечой язычок пламени. Прислушивался к собственным ощущениям. Чувствовал зуд на коже предплечий под платками, но не ощущал «мурашки». Прислушивался к биению сердца, к потрескиванию свечи и к прадедовскому покашливанию.
Пятничный вечер мы с прадедом провели примерно так же. С тем лишь исключением, что в пятницу я на два раза меньше (чем в четверг) воспользовался внутренним компасом: прадед увлёкся писаниной (я решил, что плюс-минус два «поиска» — это не принципиально). Работа Юрия Григорьевича продвигалась ударными темпами (судя по количеству исписанных прадедом тетрадных страниц и выпитых чашек кофе). Моя же работа не двигалась с места. Пропитанные кровью платки лишь подкрашивали мою кожу в цвет ржавчины. Но мурашки «жизненной энергии» они выпускали из себя лишь при «поиске».
Сан Саныч в пятницу не явился. Хотя прадед меня заверил, что «Санечка» уже вернулся в Москву и отзвонился Юрию Григорьевичу днём на работу. Сан Саныч и Варвара Юрьевна нагрянули к нам в субботу утром. Меня они сразу с дивана не подняли. Я спал до обеда. К тому времени бабушка Варя сварила борщ, а Александров пообщался с моим прадедом. Сквозь сон я слышал их голоса, прадедовский кашель и позвякивание кухонной посуды. Окончательно разбудил меня запах бабушкиного борща. Желудок настойчивым урчанием отогнал сонливость; напомнил мне о том, что я всё же поспал почти четыре часа и до утренней пробежки.
После обеда Сан Саныч повёз нас на своём «Москвиче» в парк на прогулку — в соответствии с пунктом прадедовского плана «подышать свежим воздухом». В парке Юрий Григорьевич в компании своей дочери и будущего зятя прогуливался по тенистым аллеям. Я же уселся «дышать» на скамейку около входа в парк: медитировал с повязками на руках, мял в руке носовой платок. Пару раз меня отвлекала от тренировок Варвара Юрьевна: угощала меня мороженым. В третий раз мою медитацию прервал Сан Саныч. Он принёс мне тёплую бутылку лимонада. Уселся рядом со мной на лавку. Выждал, пока я утолю жажду.