Я пожал плечами.
— А теперь уходи, Алёна. Возвращайся к своей жизни и работе. Ты узнала всё, что хотела.
Большим пальцем правой руки я указал себе за спину на дверь.
Лебедева вздрогнула.
— Серёжа, быть может…
— Не может, Алёна, — сказал я. — Сама это поймёшь. Когда схлынут эмоции. Уходи.
Сан Саныч повёз Лебедеву домой — по требованию Варвары Юрьевны.
Мы с бабушкой Варей остались в квартире вдвоём.
Варвара Юрьевна налила мне чай, спросила:
— Братец, ты правду ей сказал? Про заграницу…
— Да.
Бабушка Варя покачала головой.
— Сан Саныч тоже поедет? — поинтересовалась она.
Я покачал головой.
— Нет.
— Жаль, — сказала Варвара Юрьевна. — Капроновые колготки бы мне привёз.
Она вздохнула и спросила:
— Ты-то чего туда попрёшься? Просто сбежишь? Правда что ли?
Я снова тряхнул головой.
— Просто сбегу. За колой и жвачкой. И за колготками.
— Колготки там хорошие продают, — согласилась Варвара Юрьевна. — Я видела у своей знакомой. Её любовник подарил. Из Франции привёз: из загранкомандировки. Вот бы…
Бабушка встретилась взглядом с моими глазами и замолчала.
Она улыбнулась и сказала:
— Не злись, братец.
— Я не злюсь.
— Ага, вижу.
Варвара Юрьевна махнула рукой и сказала:
— Ладно, братец. Пей чай. У Сан Саныча всё разузнаю.
Вечером я рассказал прадеду о своём разговоре с Алёной.
Юрий Григорьевич вздохнул и сказал:
— Так может… с собой её возьмёшь?
— Лебедеву? — переспросил я.
— Да. Кхм.
— Дед, ты с ума сошёл? У неё здесь всё: родители, успешная карьера, любимая советская Родина…
— Для женщин родина там, где живёт её семья, — сказал Юрий Григорьевич. — Родит тебе Алёна пятерых детей, купишь ей дом. В этот… в Голливуд её устроишь. Или сомневаешься в её актёрском таланте?
Я усмехнулся.
— Талант у неё есть. С талантом и с деньгами пробиться в Голливуд можно. Мне так кажется.
— Так в чём же тогда проблема? Кхм.
— Блин, дед…
Я покачал головой.
— Ты не уверен, что Алёна тебе нужна? — спросил прадед. — Кхм. Или сомневаешься, что Лебедева понадобится тебе там? Подумай об этом, Сергей. По Советскому Союзу ты скучать не будешь, это я уже понял. Но…
Юрий Григорьевич не договорил.
Он потёр ладонью грудь напротив сердца, указал на мою пустую чашку и спросил:
— Тебе налить ещё кофе?
Первые четыре дня новой недели стали для меня обычными рабочими буднями. Я провёл их по уже отработанному расписанию: утренняя пробежка и зарядка, дневной сон, медитация в кресле.
В полночь с четверга на пятницу в мою комнату вошёл Юрий Григорьевич и сообщил:
— Переписал последнюю статью. Всё. Предсказания советского Нострадамуса почти готовы.
Я поднял на прадеда глаза и переспросил:
— Почти?
— Добавлю туда кое-что из твоих рассказов, — сказал Юрий Григорьевич. — На политические темы. Сделаю это чуть позже. В выходные. Но главные темы закрыты. Что уже хорошо. Успел.
— Времени ещё полно, дед, — произнёс я. — Двадцать четвёртое сентября пока…
Бросил взгляд на часы и уточнил:
— Двадцать пятое.
Юрий Григорьевич кашлянул, потёр грудь.
— Время-то есть, — сказал он. — Вот только смогу ли писать. Вот в чём вопрос.
Прадед скривил губы (или это он так улыбнулся?)
— Сергей, ты ведь не знаешь, где я в той твоей прошлой жизни умер. Хорошо, если дома. Потому что в отделении твоей бабушки над мемуарами не поработаешь. Не смогу. Да и не дадут.
Я положил платок с кровью Вадика Петрова на журнальный столик.
Спросил:
— Плохо себя чувствуешь, дед?
— Мне уже семьдесят лет, — сказал Юрий Григорьевич. — Кхм. Я теперь всегда себя плохо чувствую. Это нормально для моего возраста. Старая машина скрипит, но едет. Вот и я так же: пока еду.
Юрий Григорьевич взглянул на брошенный мною около зажжённой свечи платок и вздохнул.
— Давай-ка чаю с тобой выпьем, Сергей, — сказал он. — С мятой. Чтобы лучше спалось.
В пятницу вечером к нам в квартиру нагрянули Сан Саныч и Варвара Юрьевна.
Они именно «нагрянули».
Бабушка Варя вбежала в мою комнату, сверкая глазами, и потребовала:
— Покажи мне свой паспорт… братец!