Лебедева чуть пошатнулась под тяжестью букета. Сказала мне: «Спасибо, Серёжа! Не уходи из зала. Дождись меня. Пожалуйста». Я едва расслышал её слова (овации в зале заметно усилились) — качнул головой. Заметил добрую улыбку на лице Державина. Увидел иронию в глаза Миронова (он о чём-то шепнул своей соседке по сцене — та хихикнула). Я прошагал под прицелом многочисленных глаз по сцене и спустился в зал. Зрители первого ряда встретили меня любопытными взглядами. Мне почудилось, что их аплодисменты прозвучали сейчас и для меня. Я снова улыбнулся смотревшей на меня со сцены Алёне.
Вернулся к дожидавшейся меня на сидении кресла газете «Правда».
Сан Саныч указал на сцену и спросил:
— Красавчик, дождёшься её?
— Нет, — ответил я. — Это лишнее. Поеду домой.
Сан Саныч и Варвара Юрьевна подвезли меня до дома прадеда. Бабушка Варя по дороге ворчала. Твердила, что я напрасно не остался в зрительном зале до возвращения Лебедевой. Назвала меня бестолковым. Сказала, что я пожалею о своём поступке. Сан Саныч слушал бабушкино ворчание молча, лишь изредка усмехался и сочувствующе посматривал мне в лицо.
Юрий Григорьевич не удивился моему раннему возвращению. Словно предполагал, что я не останусь сегодня на ночь у Лебедевой. Мы с ним выпили чай с мятой, обсудили сделанные прадедом сегодня записи. Я немного дополнил их устно своими воспоминаниями — прадед пообещал, что обязательно завтра внесёт мои дополнения в тетрадь.
Сегодня вечером Юрий Григорьевич почти беспрерывно потирал свою грудь. Да и покашливал он чаще, чем прежде. Заявил, что чувствует себя нормально — просто устал. Лёг в кровать раньше, чем обычно. Я занял своё «рабочее» место в кресле. Лишь через два часа после полуночи услышал отрывистое похрапывание Юрия Григорьевича.
Похрапывание прадеда стало для меня сигналом к работе. До него я просто сидел в кресле, смотрел на подсвеченный лампой аквариум и вспоминал сцены из просмотренного вечером спектакля (те, где появлялась Лебедева). Сидя в прадедовском кресле я будто бы просмотрел спектакль заново. И снова вручил Алёне букет белых роз.
Я зажёг свечу, взглянул на чуть дрожащий язычок пламени. Поправил на запястьях сделанные из носовых платков широкие браслеты. Сжал между ладонями платок с кровью Вадима Петрова. Подумал о том, что сам лишил себя возможности провести эту ночь иначе: рядом с Алёной. Усмехнулся и покачал головой. Взглянул на тёмный прямоугольник окна.
Мне почудилось, что в этом прямоугольнике (точно на экране телевизора) я вновь увидел стоявшую на театральных подмостках Лебедеву. Алёна посмотрела мне в глаза, улыбнулась. Прижала к груди букет из пятнадцати белых роз. Наши взгляды встретились. Я будто бы наяву увидел ярко-голубые Алёнины глаза. Пристально посмотрел в них…
…Почувствовал, как по рукам в сторону головы пробежали мурашки. Они пощекотали мою кожу воображаемыми лапками. Мурашки добежали до плеч (бесчисленные, невесомые, невидимые) и вдруг замерли. Будто бы испугались того, что я их заметил. Мурашки остановились. Но не исчезли — я понял это, когда прислушался к своим ощущениям.
Смотревшая на меня с экрана-окна Лебедева приподняла букет и спрятала улыбку за розами. В своём воображении я всё ещё видел поверх белых цветов Алёнины глаза. Сейчас они были синими, словно поверхность моря на детском рисунке. Мурашки на моих плечах нерешительно перебирали на месте лапками, точно ждали мою команду.
Я не отвёл взгляда от глаз воображаемой Алёны. Опустил веки — Алёнино лицо не исчезло, а стало даже чётче. Я улыбнулся — потому что почувствовал собравшуюся на моей коже чужую энергию. В моём представлении она была сейчас живой и состояла из огромного количества живых существ: тех самых «мурашек», живых и… послушных.
Мурашки охотно повиновались моей воле. Они дружно переместились по моим плечам ближе к тряпичным браслетам на запястьях — потому что я так захотел. Вновь остановились: подчинились моему желанию. Я увидел, что воображаемая Алёна тоже следила за мурашками. Я похвастался: провёл волну из мурашек из стороны в сторону по своим рукам.
Лицо Лебедевой пошло рябью и растаяло подобно туману. Я открыл глаза, посмотрел на тёмный прямоугольник окна. Он чуть дрожал — то покачивалась штора. Я опустил взгляд на пламя свечи. Услышал потрескивание фитиля и звучавшее далеко-далеко от меня (будто в другом мире) похрапывание прадеда. Сдвинул на плечах орду мурашек и повёл их к моим ладоням.