Невольно улыбнулся. Торжествующе. Потому что не сомневался: мурашки меня не ослушаются. Ощутил, как все щекотавшие кожу воображаемые создания пересекли границу из тряпичных браслетов. Они не задержались на моих запястьях — послушно пошли дальше. Я почувствовал направление их перемещения так же, как обычно ощущал «стрелку компаса».
Мурашки дошли до зажатого в моей руке платка. Посыпались в него, точно песчинки внутри песочных часов. Пламя на фитиле чуть вздрогнуло — поторопило. Я спрятал его от своих глаз за веками. Сосредоточил внимание на касаниях бесчисленных ножек, маршировавших по коже запястий к ладоням под чёткий ритм марша, который отстукивало в моей груди сердце.
Глава 14
Мурашки исчезли внезапно. Не по моей воле. А будто бы закончились: полностью ссыпались с моих запястий в зажатый между моих ладоней платок. Всё так же выстукивало ритм сердце. Будто бы издалека доносился храп прадеда. Раздражённо трещала свеча — она точно щёлкала на меня языком. Сквозь затянувшую мой взор туманную пелену я взглянул на окно — туда, где совсем недавно видел театральную сцену и лицо Лебедевой. Плотно прикрытая штора чуть покачивалась от сквозняка, она спрятала от меня небо. Хотя я почти не сомневался, что и сегодня не рассмотрел бы над Москвой звёзды.
Я с трудом разжал пальцы и взглянул на платок. Внешне он совершенно не изменился. Но мне почудилось: он потяжелел. Я положил его на журнальный столик рядом с белой ракушкой (нашёл её сегодня в кармане своих джинсов). Стащил с рук браслеты из платков и широких резинок, швырнул их на край стола (подальше от ракушки). Откинулся на спинку кресла, вздохнул. Почувствовал, как ныла поясница, и покалывали онемевшие мышцы ног. Дёрнулся, что бы встать. Но на плечи мне будто бы надавила усталость. Она вжала меня в кресло, словно предостерегла от необдуманного поступка.
Я вздохнул и отметил, что храп Юрия Григорьевича стал заметно громче, будто бы разделявшая комнаты квартиры стена исчезла. Растворилась не та стена, которая была сейчас между прадедовской спальней и гостиной. А та, которой отгородилось во время работы с «лечением» от прадедовского храпа моё сознание. Я почесал запястья, взглянул на часы. На скрывавшем циферблат стекле отражалось пламя свечи и пятно светившей над аквариумом лампы. Я вспомнил, как Юрий Григорьевич потирал вечером грудь — отбросил идею разбудить прадеда прямо сейчас. Подсчитал, что через два часа отправлюсь на пробежку.
Прислушался к своим ощущениям и эмоциям. Отметил, что доминировали усталость и покалывание в мышцах. Они отодвинули радость от «победы» и зуд на запястьях на второй, если не на третий план. А ещё навалилась сонливость. Которая всегда приходила после хорошо проделанной работы. Она будто бы напомнила: пришло время для отдыха. Я снова взглянул на часы. Зевнул и решил, что два часа сна — лучше, чем ничего. Потому что после пробежки и зарядки я вряд ли усну: в голове уже сложился план мои действий на воскресное утро, в котором я не выкроил времени ни на сон, ни на «заслуженное» безделье.
С прадедом я поговорил уже после утренней зарядки, когда смыл с себя пот и частично избавился под холодными водными струями от усталости. Юрий Григорьевич встретил меня на кухне привычным покашливанием, налил мне чашку кофе. Я заметил, что мешки под его глазами налились тяжестью, потемнели. Мой прадед словно провёл бессонную ночь или только-только вышел из запоя. Он будто бы с трудом удерживал голову: сутулился больше, чем обычно. Потирал грудь. Юрий Григорьевич отшутился в ответ на мой вопрос о его самочувствии. Ответил, что в его возрасте вопрос о самочувствии не стоит: «проснулся — уже хорошо».
— У меня получилось, дед, — сообщил я. — «Кровавый мальчик» не случился.
Я отсалютовал прадеду кофейной чашкой.
Юрий Григорьевич поднял на меня взгляд, пару секунд рассматривал моё лицо.
Затем он поставил на стол чашку и сказал:
— Посмотрим. Платки где?
— На столе, — ответил я.
Прадед не без труда поднялся со стула и побрёл в гостиную. Я пошёл за ним следом. Снова отметил его усилившуюся сутулость и стариковское кряхтение, совсем не свойственное тому Юрию Григорьевичу, которого я встретил в этой квартире два месяца назад. Прадед подошёл к журнальному столику, окинул взглядом разложенные на столешнице предметы. Я придержал комментарии. Они и не понадобились: Юрий Григорьевич сел в кресло, натянул браслеты из платков. Он чиркнул спичкой, зажёг свечу. Фитиль радостно затрещал, словно поприветствовал хозяина квартиры. Юрий Григорьевич взял в руки платок кашлянул, прикрыл глаза.