— Теперь я её увидел. Благодаря тебе, Сергей. За это тебе моя отдельная благодарность. Я не уверен, что такую ошибку ещё не поздно исправить. Но я попытаюсь. В память о сражавшихся на войне. И в память о тех, кто угробил на работах в тылу здоровье, чтобы добыть нам Победу.
Прадед посмотрел мне в лицо, выдержал паузу.
— Поначалу я подумал, что только сделаю предсказания на основе привезённых тобой статей, — сказал он. — Признаюсь: сомневался, что ты, Сергей, освоишь «лечение» так быстро. Я не рассчитывал, что приму участие в продвижении себя, как нового Нострадамуса. Был уверен, что этот труд ляжет на Санины плечи. Но теперь считаю: Сане пока хватит и работы с душегубами. Ближайшие месяцы дел у него будет предостаточно. Тем более что моя жизнь, считай что, началась заново. Поэтому она и станет новой: не такой, как прежде. Мне уже не двадцать пять лет. Для себя я пожил достаточно. Пора и честь знать.
— Сделаешь себя Нострадамусом и Мессингом в одном лице? — спросил я.
— Примерно так и сделаю, — ответил Юрий Григорьевич. — Заручусь доверием тех людей, чьи решения сейчас влияют на историю. Стану для них нужным. Сергей, я научил тебя не всему, что умею. Я экспериментировал с нашими способностями много лет. Добился успехов не только в «лечении» и в «поиске». Прочие мои достижения ничем не хуже, чем фокусы Мессинга. Хотя практического толка от них примерно столько же, сколько и от его выступлений на публике. Вот только забитые публикой концертные залы меня не влекут. Понимаешь? Чтобы исправить будущее, мне нужен доступ к ушам и умам наших правителей.
— Мечтаешь о лаврах серого кардинала, дед?
— Хочу, чтобы к моим словам прислушались, а в мои предсказания поверили. Только и всего. Я всего лишь врач. Не считаю себя специалистом в социальных науках. Путь нашей страны просчитают другие: те, кто это умеет. Я лишь позабочусь о том, чтобы они узнали о последствиях некоторых очевидных сейчас для них решений. Может быть… я и сам слегка подправлю судьбы этих людей. Уверен, ты понимаешь, как образом я это сделаю. Позабочусь, чтобы мои усилия на этом поприще не выглядели «простыми и лёгкими». Будут и танцы с бубном, как ты говорил; и впечатляющие эффекты, и колдовство в полнолуние.
Юрий Григорьевич усмехнулся.
— Придумаю достойные ритуалы, — сказал он, — не менее сложные, чем отправка космонавтов на Венеру. Чтобы не стать, как опасается твоя бабушка, советским вариантом немецкого Йозефа Менгеля. К тому же, сложные и почти невыполнимые «чудеса» кажутся более ценными. Особенно, если они возможны лишь в «штучном» исполнении. Только для «самых-самых»; и только после того, как «сойдутся звёзды». Разбрасываться «лечением» и сопутствующими ему трупами доноров я не намерен. А вот с предсказаниями я не пожадничаю. Отсыплю их щедро. Но только когда заручусь доверием и поддержкой на самом верху.
Прадед указал пальцем в потолок.
— Доберёшься до Брежнева? — спросил я.
— Постараюсь, — ответил Юрий Григорьевич. — Это был бы хороший вариант. При поддержке правителей меньшего уровня я вряд ли многое исправлю.
Я усмехнулся.
— Планы у тебя, дед, прямо таки Наполеоновские. Чем ещё заняться пенсионеру? Исправляй всё, что захочешь. Твоё дело, дед. Я не уверен, что это правильно. Но оставлю своё мнение при себе. Я тебе его не навязываю.
— Считаешь, править будущее нашей страны не нужно? — спросил Юрий Григорьевич.
Я пожал плечами.
— Знать бы, как его исправить, дед. Чтобы не стало хуже. Такой вариант ведь тоже возможен.
— Возможен. Конечно. Не спорю. Так оставайся, Сергей! Вместе подумаем над реализацией моего плана.
Я хмыкнул и спросил:
— Ты серьёзно, дед? Остаться… зачем? Чтобы… что?
— Чтобы построить новое будущее, — сказал Юрий Григорьевич. — Не такое, какое ты помнишь.
Я покачал головой.
— Каким образом, дед? Как мы поймём, что новое будущее будет лучше прежнего? Оно станет лучше для кого? Для меня? Для граждан СССР? Для партийного руководства? У тебя есть чёткое знание необходимых изменений?
— Чёткого плана у меня пока нет. Есть только чёткое понимание того, какого будущего я не хочу.
Я дёрнул плечом.
— Понимание? Это только твои желания, дед. У всех людей они разные. Даже мои желания с твоими не совпадают. Мешать тебе не я намерен. Помогу, если это будет в моих силах. Вот только в СССР я не останусь. Даже не уговаривай, дед.
— Даже если мы сделаем тебе нормальные документы?
— У тебя есть такая возможность?
Юрий Григорьевич развёл руками.
— Пока нет. Но…
— Даже с нормальными документами я здесь не останусь, дед, — сказал я. — Потому что не представляю себя частью этой системы. Что ты мне предлагаешь? Лечить партийных руководителей и множить трупы? Искать угнанные автомобили? Снова окончить горный институт? Но с какой целью? Я стану лишь одним из многих советских горных инженером. Мне это не интересно. Никаких открытий я не совершу. Какой толк здесь, в СССР, будет от меня? Все мои предсказания уже записаны в твои тетради. Что ещё? Предлагаешь, чтобы я остался в СССР из патриотических побуждений? Напрашивается прежний вопрос: зачем?