Взглянул на начало полученной от Порошина «старой» статьи: «В связи с обращением Советского правительства правительство Турции сообщило, что оно готово вернуть угнанный в результате бандитского нападения 15 октября советский самолёт „АН-24“, а так же его экипаж и находившихся на борту пассажиров. 16 октября экипаж самолёта и пассажиры возвратились на родину…»
В «порошинской» заметке говорилось, что в турецком госпитале остался получивший серьёзные ранения в грудь штурман самолёта. Два бандита, совершившие вооружённое нападение на экипаж советского самолёта и убившие бортпроводницу, задержаны. Турецким органам прокуратуры дано указание расследовать обстоятельства дела.
Сегодня под надписями «Правда» и «17 октября 1970 г.» красовался заголовок: «Нужна кровь». Эту статью я сегодня прочёл дважды. Не нашёл в ней ни слова об угоне самолёта «АН-24», случившемся в «той» прошлой реальности пятнадцатого октября тысяча девятьсот семидесятого года. Не увидел я в сегодняшней газете и фото погибшей «тогда» бортпроводницы.
Информацию об этом угоне самолёта и об убийстве бортпроводницы мой прадед не включил в свои «записи советского Нострадамуса». Эту статью он изначально положил в стопку со статьями о преступлениях маньяков. Доверил «работу» над этим «делом» Александрову. Тот пообещал нам, что «разберётся». Хотя и не уточнил, как именно он это сделает.
Сан Саныч взглянул на меня и спросил:
— Не боишься, Красавчик, что твои планы полетят к чёрту?
Он уже задавал мне этот вопрос.
Тогда я ответил ему так же, как и сейчас:
— Иначе никак, Сан Саныч. Даже Порошины это понимали. Раз положили в папку вот эту вот заметку.
Я указал на газетную вырезку.
Мы дружно скрестили взгляды на черно-белом изображении лица молодой бортпроводницы. Той, которая в прошедший четверг всё же долетела до Сухуми.
Александров поднял на меня глаза.
— Думаешь, твой план не вылетел в трубу? — спросил он.
Я пожал плечами и ответил:
— Скоро узнаем.
— Есть информация о самолёте! — сообщила Варвара Юрьевна в воскресенье, едва переступив порог квартиры своего отца.
Сан Саныч ухмыльнулся и прикрыл дверь.
Мы с прадедом выждали, пока гости переобуются, проводили их на кухню.
Юрий Григорьевич тут же поставил на огонь медную турку.
Я спросил:
— Что за информация, ба? От кого?
— «Голоса» разродились, — сообщила бабушка Варя.
Она развернула принесённый на кухню бумажный свёрток, переложила из него печенье на поданную Сан Санычем тарелку.
— Варя снова просидел до утра около приёмника, — сообщил Александров. — Не выспалась.
Сан Саныч покачал головой и уселся за стол.
— Не зря просидела! — сказала Варвара Юрьевна.
Она радостно улыбнулась.
— «Голоса» сказали, что в этом году в СССР уже дважды попытались угнать самолёт, — заявила бабушка Варя. — Один раз это случилось в июне. Вторая попытка произошла в этот четверг. Сказали, что в Батуми у трапа самолёта задержали двух… этих… бандитов, в общем. Те попытались пронести на борт самолёта оружие. Наши милиционеры преступников задержали. У бандитов нашли приготовленную для передачи экипажу самолёта записку с требованием лететь в Турцию.
Варвара Юрьевна взяла Александрова за руку, посмотрела ему в глаза.
— Так что всё у нас получилось, — сказала она. — Сан Саныч, твой план сработал. Ты у меня молодец!
Она поцеловала Александрова в губы.
Бабушка посмотрела на меня и сообщила:
— «Голоса» уверены, что после этих случаев власти нашей страны усилят меры безопасности при перелётах. Как ты, Сергей, и рассказывал. Они сказали, что «тюремные решётки СССР станут ещё крепче».
В понедельник рано утром мы с прадедом пробежались до метро. Сразу не повернули обратно. Потому что я задержался в пропахшей табачным дымом кабине телефона и позвонил по указанному в записке Давтяна номеру. Трубку сняли быстро. Я услышал в динамике незнакомый мужской голос. Мой собеседник спросил моё имя, но сам не представился. Он сообщил, что «посылку» уже доставили на Ленинградский вокзал. Назвал двузначный номер ячейки.
Эту информацию я примерно через два часа передал Сан Санычу (Александров позвонил на телефон в квартиру моего прадеда).
Вечером Сан Саныч явился к нам уже затемно и вручил мне сетку-авоську, в которой лежал пропахший чесноком газетный свёрток.