Я снова тряхнул головой.
— Всё так, Сан Саныч. О встрече деда с Фурцевой я у тебя спросил из обычного любопытства. Ты прав: эта информация на самом деле мне без надобности. Но я желаю тебе и Юрию Григорьевичу удачи. Помогу вам, чем смогу: оттуда, из-за границы.
Александров улыбнулся, ткнул меня кулаком в плечо.
Он сощурился и заявил:
— Поможешь, конечно. Куда ж ты денешься. Ты нам импортный кофе пообещал. Не забыл? Как станешь там в своих Америках миллионером, будешь нам сюда гостинцы присылать. Бабушке своей капроновые колготки пришлёшь. Вот ей радости будет!
Сан Саныч хмыкнул и покачал головой.
— Я тебя, Красавчик, сюда позвал не ради кофе и колготок, — сказал он. — Информацию мне вчера интересную подкинули. Хлыстова. Та самая. Ворох подарков нам с Варей привезла. В благодарность за найденную скрипку. Посидели мы с ней, по сто граммов чаю выпили. Поделилась она со мной новостями советского искусства. Всё тебе не перескажу. Да я всего и не запомнил. Мне эти их склоки не интересны. О них Хлыстову всё больше Варя расспрашивала. Но услышал я и кое-что любопытное. О Лебедевой.
Он пристально посмотрел мне в глаза и сообщил:
— Хлыстова сообщила, что в Московском театре сатиры ставят новый спектакль. По этой… пьесе…
Александров щёлкнул пальцем.
— Вылетело из головы название, — сказал он. — Да и не в нём суть. Суть в том, что эту пьесу под Лебедеву задумали. Будет в ней у твоей, Красавчик, Алёны главная роль. В соответствии с её нынешним статусом в театре. Твой дружок Зверев тоже расстарался. Не обманул: раструбил о своей любви к таланту Елены Лебедевой всем своим киношным приятелям. Засыпали твою Алёну предложениями. Буквально в очередь к ней режиссёры выстроились. Так Хлыстова сказала. Даже Рязанов твоей Алёне роль предложил.
Сан Саныч сделал паузу — понаблюдал за моей реакцией.
На лобовое стекло приземлился жёлтый кленовый лист.
Я кивнул и сказал:
— Это же хорошо, Сан Саныч. Лебедева это заслужила. Без вариантов.
Александров потёр большими пальцами оплётку на рулевом колесе.
— Заслужить-то заслужила… — произнёс он. — С этим не поспоришь. Тут только вот в чём дело, Красавчик. Хлыстова сказала: Лебедева на все эти предложения согласилась. Словно решила работать днём и ночью без выходных. Хлыстова теперь переживает, как бы у Лебедевой от такого количества работы и в театре, и в кино снова не случился нервный срыв. Как этим летом. Понимаешь, почему я тебе всё это рассказал? Варя переживает за тебя. Боится, что ты расстроишься, если завтра Алёна…
Сан Саныч замолчал, выразительно приподнял брови.
— Если завтра Алёна не придёт на вокзал? — спросил я.
Александров кивнул.
— Я тебя предупредил, Красавчик, — сказал он. — На всякий пожарный.
— Спасибо, Сан Саныч.
Я пожал плечами и произнёс:
— Не придёт, так не придёт. Значит, она станет всё же второй Орловой. А не новой Мэрилин Монро.
В воскресенье я настоял на том, чтобы Аркадий и Рита меня не провожали. Уложил в рюкзак завёрнутые в газету продукты. Поцеловал в щёку Риту, пожал на прощание руки Аркадию и Васе. Невольно пожалел о том, не попрощаюсь снова с прадедом, с бабушкой Варей и с Сан Санычем. Я выслушал напутственные слова Варвары Юрьевны ещё вчера вечером, когда во второй раз за день прогулялся к автомобилю Александрова-старшего. Увидел сквозь боковое стекло тронувшегося с места «Москвича», как бабушка Варя смахнула со щеки слезу и помахала мне рукой. Я махнул ей в ответ. Дождался, пока машина Сан Саныча скроется за домом и лишь после этого вернулся в квартиру Александровых.
К Курскому вокзалу я сегодня подошёл, когда на улице уже светили фонари. Остановился неподалёку от центрального входа, поправил на плечах лямки рюкзака. Взглянул вверх — серые облака не оставили мне шанса разглядеть на небе огоньки звёзд. Огляделся по сторонам, пробежался глазами по припаркованным около вокзала автомобилям и по фигурам спешивших к вокзалу и от него людей. Отметил, что мой нынешний наряд мало выделялся на фоне нарядов прочих советских граждан (сейчас меня советские школьники вряд ли бы приняли за иностранца). Мои натёртые ваксой полуботинки блестели в свете фонарей. Под высокий ворот джемпера проникали холодные пальцы осеннего ветра.