Я раздвинул стоявшие на столе подстаканники, чтобы они не стучались друг о друга.
Алёна кивнула.
— Английский язык я учила в школе, — сообщила она. — Как и немецкий. Азы постигла. Англичанина и немца пойму. Да и объяснюсь с ними, пусть и не без русского акцента. Язык для меня не проблема. Выучу. Если задамся такой целью. Вот только там, за границей, всё другое, чужое. Но и к этому я обязательно привыкну. Да и сомневаюсь, что у них в театре и в кино дела обстоят иначе, чем у нас. Люди везде одинаковые. Ты сам мне об этом говорил. Там тоже есть свои Зверевы. Наверняка.
— Там ты будешь со мной, — сказал я.
Развёл руками.
— Знаю, Серёжа, — произнесла Алёна. — Поэтому я и сижу сейчас в этом купе. Потому что здесь я вместе с тобой. Я сделала выбор. Это было несложно, если честно.
Лебедева улыбнулась.
Поезд чуть сбавил ход. За окном проплыл фонарь. Его свет яркими огоньками отразился в Алёниных глазах.
— Что ты сказала родителям? — спросил я. — Они знают, куда ты поехала?
Алёна дёрнула плечами.
— Ничего не сказала, — ответила она. — Зачем? Да и что мне было им говорить? Я сама пока ничего не знаю. Ты мне так и не сообщил, куда мы едем. Папа однажды почти смирился с тем, что потеряет меня навсегда. Сейчас иной случай: он будет точно знать, что я жива. Я ему рассказывала о тебе, Серёжа. Говорила… что люблю тебя. Папа поймёт. Я в этом уверена. Жаль, конечно, что он и мама услышат обо мне много нелестного. Я извинюсь. Потом. Они меня простят.
Лебедева вздохнула.
— Так куда мы едем, Серёжа?
— Встретимся с людьми, которые переправят нас…
Я кивнул в сторону окна.
— … Ты сама знаешь куда.
Алёна чуть заметно вздрогнула и призналась:
— Страшновато.
— Всё будет хорошо, Алёна, — заверил я. — Это без вариантов. Обещаю.
Алёна уснула в начале четвёртого утра. Быстро. Провалилась в сон, едва только коснулась головой подушки и закрыла глаза. Словно очень устала. Я лежал на полке в тёмном купе и смотрел на лицо Лебедевой, когда его освещали проплывавшие за окном вагона фонари. Слушал, как Алёна тихо посапывала. Видел, как она улыбалась во сне. У меня в голове будто бы всё ещё звучал Алёнин голос. По моей коже то и дело пробегали мурашки. Я посмотрел на Алёнины губы и вспомнил, что привезённую этим летом с моря ракушку скафарку подарил вчера пятилетнему Васе. Тогда я подумал, что поеду в поезде либо вместе с Алёной, либо… без ракушки.
Снова звякнули на столе стаканы. Их будто бы притягивало друг к другу. Или же они мне напомнили о том, что пока не пришло время для сна. В окно опять заглянул фонарь. На этот раз я посмотрел не на Лебедеву, а на часы. Сел, нашёл стоявшие под полкой ботинки, обулся. Возмущённый моими действиями вагон пошатнулся: он будто бы потребовал, чтобы я снова лёг. Словно не одобрил задуманную мной авантюру. Я склонился над Алёной, прикрыл её плечо одеялом. Заметил, что Лебедева снова улыбнулась. Я тоже ей улыбнулся и тут же снова посмотрел на часы. Почти четыре часа ночи. Я бросил взгляд за окно: поезд уже замедлял ход.
Ещё в самом начале поездки я взглянул на расписание и убедился, что на станцию «Пороги» поезд «Москва-Симферополь» приедет в то же время, как и «тогда»: ровно в четыре часа ночи. Мысли о посещении этой станции (на «том же» поезде и в «то же» время) посещали меня и раньше. Ещё месяц назад, когда купил билеты в кассе Курского вокзала, я решил: непременно выйду из поезда на станции «Пороги» — хотя бы просто из любопытства. Гадал, увижу ли на станции «тот» флаг. Прикидывал, не найду ли на перроне «ту» газету, обнаружу ли припаркованную у здания вокзала машину Сергея Петровича… и не встречу ли на станции «Пороги» самого себя.
Во встречу с самим собой я верил меньше всего. Как и в присутствие около вокзала Сергея Петровича Порошина. А вот мыслишка о том, что окажусь на перроне станции «Пороги» в двухтысячном году… пусть не в июле, а в октябре… у меня мелькала не раз. Я думал о том, как поживали в октябре двухтысячного года мои родители, сказались ли мои действия в тысяча девятьсот семидесятом году на «том» будущем. Прислушивался к своим желаниям. Соображал, как поступлю, если увижу на здании железнодорожного вокзала российский триколор (особенно как поведу себя теперь, когда на полке в купе поезда спала Алёна). Я шагнул в коридор вагона, прикрыл дверь.
Шагал по коридору и подумал, что мне повезло с номеров вагона: пятый вагон, в котором я летом переместился в тысяча девятьсот семидесятый год, находился сейчас недалеко. К нему я и направился. Для «чистоты» эксперимента. Прошёл мимо спавших на полках в плацкарте людей. Подышал ароматами грязных ног и варёных яиц. К выходу пришёл не один — вместе со мной спустились по ступеням на перрон три пассажира. Они зябко повели плечами, чиркнули спичками, закурили. Три облачка серого табачного дыма взлетели над перроном и неспешно поплыли мимо фонарного столба в направлении вокзала. Я увидел на здании знакомую надпись «Пороги».