Тут же сместил взгляд в сторону — флаг Российской Федерации на фасаде вокзала не обнаружил. Взглянул на жёлтую опавшую листву, которую ветерок перекатывал по перрону. Сообразил, что точно не вернулся в июль. Заметил чуть склонившийся в мою сторону фанерный щит (не припомнил, видел ли я его на этом месте раньше). Я подошёл к нему, присмотрелся. Рассмотрел на плакате, прикреплённом к фанерной основе, мужчину в красной фуражке, замершего с поднятым вверх жезлом. Прочёл надпись: «Ни одной минуты опоздания!» Я не увидел на явно не новом плакате ни слов «СССР» или «КПСС», не нашёл на нём и логотип «РЖД».
Невольно ощутил, как истекало время остановки — почувствовал раздражение. Увидел рядом с вокзалом деревянную лавку. Но снова не вспомнил, была ли она на этом месте в двухтысячном году. Заметил, как от порыва ветра взметнулся под лавкой лист бумаги — это перевернулась газетная страница. Я поднял газету с земли и тут же усмехнулся. Потому что увидел напечатанные на газетной бумаге чёрно-белые изображения орденов Ленина и название газеты: «Правда». Присмотрелся и увидел дату: «20 октября 1970 г.» Увидел блеснувшую на земле около лавки монету. Поднял её — десять копеек тысяча девятьсот шестьдесят первого года выпуска.
Я положил газету и монету на лавку, вздохнул.
Подставил порыву ветра лицо и лишь теперь увидел в полумраке под крышей вокзала баннер с надписью «СЛАВА КПСС!»
— Ну, вот и славно, — пробормотал я.
Хмыкнул и побрёл к своему вагону.
Лебедеву узнала заглянувшая утром в наше купе проводница. Я так и не понял, с какой целью она к нам приходила. Потому что женщина взглянула на сидевшую около окна Алёну, мигом утратила сонливость и на пару секунд лишилась дара речи. Затем проводница глуповато улыбнулась и поздоровалась: не со мной — с моей спутницей. Меня она будто бы и не увидела, хотя обычно проводницы не спускали с меня глаз. Алёна ей ответила: приветливо, с улыбкой. Железнодорожница снова просияла и предложила принести «чаёчку». Предложила она чай не мне, а Лебедевой — я для работницы железной дороги будто бы превратился в невидимку.
Чай нам доставили оперативно, два стакана — я тут же расплатился за него. Уже через четверть часа я выглянул из купе и заметил, что в коридоре поезда непривычно многолюдно. Галдевшие до моего появления люди будто бы по сигналу замолчали и посмотрели на меня. С десяток любопытных взглядов скрестились на моём лице. Причём, рассматривали меня и мужчины, и женщины. Я озадаченно кашлянул, перекинул через плечо полотенце и побрёл в направлении туалета. Для этой прогулки Алёна меня сегодня и разбудила: до остановки в Белгороде оставалось меньше часа. Потом будет Харьков — во время стоянок проводники закрывали туалеты в поездах.
— Товарищ, — обратился ко мне невысокий пожилой мужчина, — так это правда, что вместе с вами в купе едет Елена Лебедева?
Он посмотрел на меня снизу вверх полным нескрываемых надежд взглядом, словно ребёнок, который выпрашивал конфету.
— Вы в очереди стоите? — спросил я и указал в конец вагона.
Мужчина растерянно моргнул и уточнил:
— В какой очереди?
— В туалет, — сказал я.
Мужчина потряс головой и ответил.
— Нет, не стою.
— Пропустите тогда, — потребовал я. — Или не донесу.
Мужчина прижался спиной к стене вагона и втянул живот.
Пассажиры поезда недовольно зашумели.
— Мужчина, вы нам не ответили! — крикнула мне вслед рыжеволосая женщина.
Я обернулся и громко сказал:
— Всем доброе утро, товарищи пассажиры! Хорошего вам дня.
…На своё место я вернулся, едва протиснувшись сквозь толпу замерших у двери нашего купе пассажиров. Меня пропустили в купе без особой охоты. Я уселся на полку напротив Алёны, взглянул на замерших в дверном проёме людей. Нить разговора я уловил не сразу. Но вскоре сообразил, что Лебедева рассказывала гражданам о своих дальнейших планах: о тех ролях в кино, которые ей предложили. Люди слушали Алёну, затаив дыхание. Словно выступление Левитана от имени Советского информбюро. Я отметил, что Алёну будто бы и не смутила назойливость наших соседей по вагону. Она отвечала с улыбкой на лице, вежливо и спокойно.