Тишину нарушает мучительный стон. Это Финн.
Остановившись на полпути, он приподнимается на локтях, тяжело дыша.
— Ты в порядке?
В порядке? Я приподнимаю бедра, разводя их шире.
— Еще.
— Блядь, да, — стонет он. Один уверенный толчок, и он во мне по самые яйца, глубоко до боли.
Я жажду этой боли.
— Еще. Больше.
Грязные слова срываются с его губ, когда он начинает двигаться, давая мне то, что я хочу. Но Финн не спешит. Делает это медленно, наслаждаясь, словно стараясь запомнить каждую чертову секунду. И мне это нравится.
— Поговори со мной, — умоляет он, двигаясь в медленном устойчивом ритме.
Я едва соображаю, мой мир сузился до тяжелого скольжения его члена во мне.
— Поговорить?
— Твой голос, — говорит он. — Чистый секс. Люблю твой голос.
Что этот человек со мной делает. Я обхватываю ладонями его влажную шею, прокладываю дорожку поцелуев вдоль челюсти.
— А я люблю твой член.
Он дрожит.
— Да?
— В первый раз, когда я его увидела, то представила...
Финн замирает, пульсируя внутри меня.
— Что? Скажи.
— Как беру его в рот.
Он низко стонет, покачиваясь напротив меня. Пот стекает по его виску, дыхание обжигает мне ухо.
— Блядь. Еще, расскажи мне больше. Как бы ты это сделала, Чесс?
Медленная дрожь пробегает по коже.
— Я бы взяла его мягким, и чувствовала, как он твердеет, когда я втягиваю его в рот.
— Блядь. — Финн врезается в меня тремя жесткими толчками, ударяя так глубоко, что я задыхаюсь каждый раз, прежде чем он снова замедляется. Финн намеренно неторопливо двигается внутрь и наружу своим толстым восхитительным членом, удерживая этот дьявольский ритм.
Его щека касается моей.
— Что потом?
Это почти слишком, представлять его вот так, в то время как он двигается внутри меня.
— Я хочу, чтобы ты извивался от удовольствия, пока я отсасываю тебе. Чтобы сжимал простыни и рычал, когда я вбираю твой член глубоко в рот. — Боже, я хочу этого.
— Господи. — Он вздрагивает и опускает голову ниже. Мягкие губы касаются моего плеча. Его голос низкий и глубокий. — Собираешься меня связать?
Его член входит и выходит, вторгаясь и отступая. Я с трудом сглатываю, пытаясь сосредоточиться на словах.
— Нет, — шепчу я. — Тебе придется лежать смирно. Твоя сила воли против моего языка. Это часть веселья.
Он стонет тихо и болезненно.
Я провожу рукой по его спине и обхватываю задницу, толкая его в себя. Мышцы напрягаются под моей ладонью.
— Я высосу тебя досуха, Финн. Пока твои бедра не ослабнут, а тело не вытянется в струнку.
Он что-то ворчит, его толчок чуть менее контролируемый, более жадный.
— А после того, как ты кончишь, я буду держать твой член во рту, пока он не обмякнет, — шепчу ему в щеку. — А затем позабочусь, чтобы он снова стал твердым.
— Ох, блядь. — Финн со стоном теряет контроль и набрасывается на меня. — Блядь.
Он трахает грубо, бездумно, жестко и быстро. Тугой клубок удовольствия внутри становится почти невыносимым. Я кончаю, выгибаясь под ним и причитая. Он находит своё освобождение вместе со мной, его рот приоткрыт, тяжелое влажное дыхание обдает мою шею.
Финн остается со мной до тех пор, пока наша дрожь не утихнет и дыхание не придет в норму. А затем с довольным стоном переворачивает нас, его член все еще глубоко во мне. Мы лежим, прижавшись друг к другу, сплетя руки и ноги, моя голова у него на груди.
Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Я рисую круги сквозь редкие волосы на его твердой груди, а Финн водит кончиком пальца вверх и вниз по моей руке.
— Мы должны были сделать это с самого начала.
Я улыбаюсь, уткнувшись ему в грудь.
— С самого начала, да?
— Да. Мне следовало отшвырнуть полотенце, а тебе опустить камеру. И мы бы трахались под жаркими огнями софитов, пока не забыли бы обо всем на свете.
Я фыркаю от смеха.
— Не до тех пор, пока не забудем свои имена? Разве не так говорят?
— Нет. — Он целует меня в макушку. — Я хочу, чтобы ты точно знала, кто тебя трахает. И чертовски уверен, что никогда не забуду, что это ты со мной.
Финн нежно обхватывает щеку и наклоняет мою голову назад, так что его взгляд встречается с моим.
— Я с тобой, Чесс. Ты ведь это знаешь, правда?
Сейчас он кажется другим, как будто интимность секса обнажила в нем новую сторону. Или, может быть, просто освободила ту часть, которую он скрывал. Этот Финн смотрит на меня так, словно я принадлежу ему, а он мне. Этот Финн неотразим, потому что я могу прикасаться к нему, как захочу и когда захочу. Что я и делаю.