— Да, — тихо, но четко сказал Альберто. — Из тебя... из тебя выйдет толк, Майкл.
Майкл посмотрел на их лица — сияющее, полное задора лицо Лоренцо и все еще немного испуганное, но благодарное лицо Альберто. Он чувствовал исходящее от них тепло принятия. Ощущал вес монет в руке — первый настоящий заработок в его новой жизни. Он был своим. Он был частью стаи. Это было то, за что он цеплялся все эти месяцы одиночества и страха.
Но когда он сжал пальцы, холод металла пронзил его до костей. Он поднял глаза. Над ними простиралось бесконечное, усыпанное звездами небо. Холодное, безразличное, величественное. Оно напоминало ему о другом небе, под которым он хоронил Бадди. О деде, чьи честные, натруженные руки никогда не держали краденого.
«Один из нас», — эхом отозвалось в нем. «Кто "мы"? Воры? Бандиты? Я теперь один из них. Это мой выбор. Это мой путь».
Он сунул сигары и монеты в глубокий карман своей куртки. Движение было решительным.
— Спасибо, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипло. Он больше не смотрел на звезды. Он смотрел на своих друзей. — Я... рад, что вы меня приняли.
Лоренцо широко ухмыльнулся. — Конечно приняли! Мы же братья теперь! Почти как. Ну, ты понимаешь. — Он начал быстро и ловко прятать ящик и бутылку обратно в тайник, задвигая шифер на место. — Ладно, пора по домам. А то дядя Умберто начнет волноваться, что мы влипли во что-то серьезное.
Они покинули пустырь, выходя из царства теней и лунного света в тускло освещенные улочки Бруклина. Лоренцо шел впереди, насвистывая какую-то бодрую итальянскую песенку. Альберто шагал рядом с Майклом, изредка бросая на него короткие, одобрительные взгляды.
Майкл шел последним. Его шаги были твердыми. Он больше не был тем напуганным мальчиком, который утром разносил заказы. Он прошел посвящение. Он переступил черту. В кармане его куртки лежало доказательство этого — холодный металл и ароматные сигары.
Он пообещал себе не плакать. И он не плакал. Но когда он снова взглянул на небо, ему показалось, что звезды смотрят на него чуть холоднее, чем прежде. Он был своим в этом жестоком мире. И мир этот начинался с краденых сигар в кармане и чувства пустоты в груди, которую предстояло чем-то заполнить. Чем? Деньгами? Властью? Он еще не знал. Но он знал, что обратного пути нет.
Глава 3: Становление
Первый луч утреннего солнца, бледный и жидкий, словно разбавленное молоко, пробился сквозь слой уличной пыли и застывших мушиных тел на единственном окне подсобки и упал Майклу на веки. Он не открыл глаза сразу, а несколько секунд прислушивался, проваливаясь в промежуток между сном и явью. Это был его новый, выстраданный ритуал пробуждения — не от холода и голода, сжимавших желудок в тугой узел, а по звукам, которые означали стабильность, почти что дом. Глухой, жалобный скрип половиц под тяжелыми, неуклюжими шагами повара Джузеппе; звяканье медных кастрюль и противней, доносящееся из-за стены; и низкий, хриплый, как утренний кашель, голос Умберто, ругавшего кого-то на сицилийском диалекте, столь родном и столь далеком: «Testa di cazzo! Ты что, святым оливковым маслом собрался пол мыть? Или думаешь, оно из крана течет? Экономь, чертов расточитель!»
Воздух в крошечной комнатке, бывшей некогда кладовкой для муки, был густым, сытым и осевшим за ночь. Он вобрал в себя все ароматы закусочной: въедливый дух вчерашнего чесночного соуса, томленого часами; сладковатую пыльцу свежей муки, осевшую на все поверхности; терпкий запах тмина и орегано. Майкл потянулся, и его кости затрещали. Рука наткнулась на холодный, знакомый металл дедовских карманных часов на тумбочке, сделанной из ящика из-под апельсинов. Он провел пальцем по гладкому, потускневшему от времени серебру циферблата. Стрелки замерли на без пяти шесть. Навсегда. В этом времени, в этой параллельной реальности, дед, Виторио Эспозито, будил его в их старой, уютной квартирке в Бруклине на Портленд-авеню, чтобы вместе, в тишине утра, выпить чаю с молоком и медом перед школой. Пахло тогда не тмином, а воском для полировки дубовой мебели, который дед так любил, и густым, горьковатым ароматом свежемолотого кофе. Глоток воздуха, густой от памяти, застрял у Майкла в горле. Он резко отдернул руку, словно коснулся раскаленного железа. Прошлое было как эти часы — красивое, точное, но навсегда остановившееся. Он больше не заводил их. Заводить их значило пытаться воскресить то, что было мертво.
Дверь, плохо подогнанная к косяку, скрипнула, не предупредив, и в проеме, заполнив его собой, возникла широкая, коренастая тень Умберто. Он стоял, впитывая скудный утренний свет, в своем вечном заляпанном фартуке, с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся от солнца и ветра глину.