— Вставай, принц Неаполитанский. Солнце уже жопу печет на портиках Манхэттена, а ты нежишься, как синьорина в салоне красоты, — его голос был похож на скрип ножа по точильному камню. В его жилистой, покрытой темными волосами руке болталась свернутая в тугую трубочку бумажка. — Синьору Мартино, на Президент-стрит, дом 28. Отнесешь счет, заберешь деньги. И чтоб ни цента мимо кассы, ни одной блестящей монетки. Понял меня, мальчик?
Майкл кивнул, сбрасывая с себя грубое, но чистое и невероятно теплое шерстяное одеяло — еще одна щедрость Умберто. Он уже научился не задавать вопросов, не высказывать удивления. Просто брал и делал. В этом была его новая безопасность. Получить деньги со счета — это была серьезная проверка, и он это понимал. Не каждый удостаивался такой чести.
— Понял, синьор Умберто.
Хозяин бросил на него оценивающий, сканирующий взгляд, скользнувший по лицу, задержавшийся на чистой, хоть и поношенной рубашке, на аккуратно заправленных в грубые башмаки штанах.
— И заодно... — Умберто помедлил, взгляд его стал прищуренным, деловым. — У синьоры Росси спроси, когда ее сын-моряк пришлет наконец долг за прошлую зиму. Старуху жалко давить, но ты мимоходом, как бы невзначай, напомни. Скажи, что я спрашивал.
Выбравшись на улицу, Майкл на мгновение ослеп и задохнулся. Утреннее солнце, уже набравшее силу, заливало Бруклин золотым, липким, почти осязаемым светом. Воздух, еще прохладный в тени, был наполнен гулом просыпающегося города-гиганта: оглушительным скрипом деревянных колес молочных фургонов по булыжнику; отрывистыми, гортанными криками разносчиков, выкрикивавших цены на уголь и лед; звонким, беззаботным смехом женщин в простых темных платьях, толпившихся у уличных колонок с водой с жестяными ведрами в руках. Его квартал, его «Маленькая Италия», жила своей шумной, суетливой, пахнущей чесноком, помидорами и надеждой жизнью.
Первую остановку он сделал у самого тротуара, где уже расположился со своим волшебным ящиком чистильщик обуви Винни, маленький, вертлявый, как воробей, сицилиец с улыбкой до ушей и парой невероятно быстрых рук.
— Buongiorno, Майки! — протрубил Винни, энергично работая щетками над начищенным до зеркального блеска ботинком какого-то клерка. — Aspetta! Подожди мгновение, позволь мне и твои сапоги сделать блестящими, как глаза неаполитанской невесты в ночь перед свадьбой! Даром, исключительно для тебя!
Майкл рассмеялся, подняв ногу и демонстративно постучав подошвой по брусчатке. Облачко рыжей пыли столбом поднялось в воздух.
— Спасибо, Винни, твое искусство велико, но Умберто ждет, а твоей магии потребуется час, чтобы сразиться с пылью всех дорог Бруклина! Обещаю, завтра буду первым твоим клиентом!
— Смотри, не обмани, а то я твои портреты на всех помойках расклею! — погрозил ему вслед Винни, уже переключаясь на следующего прохожего, судя по всему, ирландского рабочего с запыленными башмаками.
Следующим островком на его пути была овощная лавка «У Джузеппины». Прилавки, сбитые из грубых, неструганых досок, ломились от буйства цвета и ароматов: алые, лопнувшие от спелости и жары помидоры, темно-фиолетовые, отливающие сталью баклажаны, похожие на дубины, горы свежей, яркой зелени — базилика, петрушки, розмарина. Три женщины в неизменных темных платьях и белых, крахмальных передниках, с плетеными корзинами на сгибе локтя, с азартом, достойным карточных шулеров, обсуждали достоинства и недостатки кочана салата-латука.
Одна из них, синьора Коломбо, худая, как жердь, с лицом, испещренным морщинами-паутинками, но с живыми, черными, как маслины, глазами, заметила Майкла.
— О, смотрите-смотрите, девочки! Наш Майки-симпотяжка! — крикнула она, и три пары глаз, быстрых и пронзительных, устремились на него, оценивая, взвешивая. — Куда несешся, на свидание к девочке? Признавайся!
Майкл остановился, развел руками в комичном, театральном жесте полной беззащитности, его собственные черные глаза блеснули от искреннего удовольствия.
— Синьора, мое сердце давно похищено тремя красавицами! — он театрально вздохнул. — А бегу я по заданию Умберто, чтобы хоть крошки с его стола заслужить.