— От крошек такие щеки не растут! — тут же парировала вторая женщина, круглая и румяная, синьора Бьянки, с насмешливым блеском в глазах. — и что это за красавицы, а ну говори, кто смог похитить твое сердце?
— Так вы же сеньоры! — и сделал такое смешное удивленное лицо, мол как они не могли не догадаться.
— Иди, иди, болтун! — замахала на него рукой третья, с лицом суровым, но в уголках губ таилась усмешка. — Да и передай своему хозяину, что его цены на баклажаны — это грабеж средь бела дня, а не торговля!
Майкл уже отбежал на несколько шагов, когда его настигли обрывки их разговора.
— Вырастет — девичьи сердца покорять будет, — с уверенностью провозгласила одна из женщин. — Глаза-то какие, черные, как ночь над Палермо!
— А я вот о другом думаю, — подхватила вторая. — Откуда в нем эта опрятность? Целый день по пыли да грязи носится, а воротничок чистый, руки умытые. Взгляни на моего Карло: пять минут во дворе побаловался — и будто в луже с свиньями купался специально!
Пахнуло свежим, пьянящим, божественным духом только что испеченного хлеба. Из распахнутой настежь двери соседней пекарни «Антонио» вышел сам хозяин, Антонио, огромный, рыхлый, весь, с головы до ног, в белой муке, словно припорошенный первым снегом. В его руках, похожих на лопаты, был огромный деревянный лоток, заваленный румяными, дымящимися булочками-бриошами.
— Ragazzo! Мальчик! — его громовой, раскатистый бас перекрыл на мгновение весь уличный шум. — Ты бежишь, словно за тобой гонятся все карбинеры Италии разом! На, подкрепись, вижу, не успел с утра еще позавтракать!
Майкл, не сбавляя шага, поймал на лету брошенную ему, словно мяч, булочку. Она была обжигающе горячей, а ее хрустящая, золотистая корочка потрескивала, обещая невероятную мягкость внутри.
— Спасибо, Антонио! Ты спасаешь мне жизнь! — крикнул он ему в спину, уже откусывая большой кусок и чувствуя, как сладковатый, маслянистый вкус свежего теста наполняет его силой и радостью.
Почти у самой цели, у парикмахерской с выцветшей, но все еще гордой вывеской «Luigi - Arte del Capello», на крыльце, прислонившись к резному косяку, стоял сам маэстро, Луиджи. Он был элегантен и безупречен, как и полагается артисту, в безукоризненно белом, накрахмаленном кителе, с идеально уложенными седыми волосами и подкрученными усами. В длинных, тонких пальцах он держал тонкую папиросу.
— Fermati! Остановись! — его голос был бархатным, но властным, как у дирижера большого оркестра. Майкл замер, как вкопанный. — Майкл, мой мальчик. Corri come un caprone senza meta! Ты бегаешь, как козел без цели, по всем улицам Бруклина! Взгляни на себя! Эта... грива! — он сделал изящный, почти балетный жест рукой с папиросой, очерчивая в воздухе ореол вокруг головы Майкла. — Это позор для всего нашего квартала, для моей профессиональной репутации! Загляни ко мне после обеда. Я сделаю из тебя настоящего джентльмена, а не дикаря, только что слезшего с Апеннин. Честное слово парикмахера!
Майкл снова рассмеялся, пойманный, но нисколько не смущенный. Он любил эти утренние перепалки с Луиджи.
— Синьор Луиджи, я боюсь, ваши знаменитые ножницы, победившие тысячи непокорных шевелюр, сломаются, встретив сопротивление моих волос! Они такие же упрямые и густые, как и их хозяин!
— Пустяки, детские отговорки! Мое искусство победило буйные кудри самого бандита Тото Рины! Договорились? — Луиджи поднял ухоженную, дугой выщипанную бровь.
— Договорились! — Майкл уже бежал дальше, к дому синьора Мартино, чувствуя себя не просто мальчишкой на побегушках, а живой, важной частью этого огромного, шумного, дышащего организма под названием «Маленькая Италия». Он был своим. Его знали. Его любили. И это чувство было теплее любого одеяла.
Забрав деньги у синьора Мартино (старик, ворча себе под нос о наглости молодежи и дороговизне жизни, тем не менее отсчитал каждую монету медленно и тщательно, будто выдавал государственную сокровищницу) и подобрав у порога синьоры Росси аккуратно связанные бечевкой пустые бутылки, Майкл повернул обратно. И тут его ноги, будто помня старую, забытую и запретную дорогу, сами понесли его не в сторону закусочной, а вбок, в немой, пыльный переулок, ведущий к пустырю.
Он не осознавал этого, не отдавал себе отчета, пока под ногами не сменилась твердая, надежная брусчатка на утоптанную, неровную землю, смешанную с щебнем и осколками стекла. Он замер на самом краю, как перед пропастью. Пустырь был таким же, как и несколько месяцев назад: бесхозный, заросший колючим бурьяном и репейником, усеянный битым кирпичом и какими-то ржавыми, непонятными железками, выброшенными хозяевами жизни. И в дальнем его конце, под чахлым, пыльным деревцем, одиноко виднелся небольшой, уже поросший жухлой травой холмик, который для Майкла был величиной с Везувий.