Те, что впереди, вышли на полусвет, падающий из окна второго этажа. Лица. Он их узнал мгновенно, кожей, нутром. Это были те самые ирландцы из парка, из той давней, первой драки. Но сейчас с ними были двое новых. Один — высокий, долговязый, с бледным, словно сырое, липкое тесто, лицом, усыпанным россыпью рыжих веснушек. Его волосы, цвета проржавевшего железа, выбивались из-под кепки, надвинутой на самые глаза. Он стоял, чуть раскачиваясь на носках, и в его длинных, костлявых руках, болтаясь, как змея, висела короткая, но тяжелая цепь, звенья которой тускло поблескивали в сумеречном свете.
Но самым страшным был второй. Он был пониже, но шире в плечах, коренастый, кряжистый, словно вырубленный из цельного куска гранита. Его лицо было навсегда перекошено шрамом — свежим, багровым, с неровными, стянутыми краями, который, как молния, рассекал левую бровь и тянулся к виску, придавая лицу выражение постоянной, тупой боли и ярости. Шрам, который Майкл оставил ему той самой дубинкой в парке. И сейчас маленькие, свиные глазки под этим шрамом смотрели на Майкла с такой немой, животной, непримиримой ненавистью, что по спине у него пробежал ледяной, игольчатый холодок.
— Ну что, сицилийский щенок, — сипло, с густым, пьяным ирландским акцентом, произнес тот, что с цепью. Его голос был скрипучим, как ржавая петля на двери в ад. — Куда это ты такой спешный, а? Опять за своим вонючим сыром бежишь? Или масло сливать?
Коренастый парень со шрамом сделал резкий, неловкий шаг вперед. Его кулаки, похожие на молоты, сжались так, что костяшки побелели, а на смуглой коже проступили капельки пота.
— Ты... — он только это и смог выжать из себя, и слюна брызнула из угла его рта тонкой нитью. — Ты... мою рожу... испортил, ублюдок...
Майкл не ответил. Он медленно, не делая резких, провоцирующих движений, отступил спиной к шершавой, холодной кирпичной стене, прижимаясь к ней лопатками. Теперь его не могли окружить полностью. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, но в голове, вопреки всему, воцарился странный, холодный, почти машинный порядок. Он видел все, считывал детали, как шпион: глубокую трещину в стене напротив, куда можно засунуть руку; выщербленный, неустойчивый булыжник у своих ног, на который он мог оступиться; жирное пятно на потертой куртке того, что с цепью; нервный тик у одного из парней сзади. Умберто говорил: «Сила — она тут». Но здесь, в этом темном переулке, где пахло смертью и помоями, сила была в скорости, жестокости и готовности переступить черту первым.
— Давайте, Шон, хватит с ним церемониться, прикончим этого грызуна и заберем, что он несет, — сказал один из тех, что стоял сзади, нетерпеливо подпрыгивая на носках, как бойцовый петух.
Парень с цепью, Шон, ухмыльнулся, обнажив кривые, желтые, как старые надгробия, зубы.
— Слышишь, щенок? Отдай, что у тебя за пазухой, и мы, может, милостиво позволим тебе уползти, отшлепав по заднице для памяти. А может, и нет.
Майкл молча, взглядом не отрываясь от Шона, вытащил из-за пояса дубинку. Дерево было теплым от его тела, рукоять идеально легла в ладонь. Движение было плавным, окончательным и не оставляющим сомнений в его намерениях. Ответом ему был короткий, злой, каркающий смех.
— О, смотрите-ка, у него палочка! — передразнил Шон, размахивая цепью. — Как у фокусника!
Ирландец со шрамом не стал ждать. С низким, горловым рыком, словно бык, видящий красную тряпку, он бросился вперед, забыв про всякую осторожность, движимый лишь слепой яростью. Майкл не стал уворачиваться. Он встретил его удар. Но не дубинкой по голове, куда тот инстинктивно ждал, а резким, коротким, как удар хлыста, щелчком вниз, целясь не в кость, а в бок коленной чашечки, в сухожилие. Раздался тупой, влажный, неприятно мягкий хруст, больше похожий на звук ломающейся сырой ветки. Парень не закричал, а издал пронзительный, свистящий звук, словно из него выпустили воздух, и рухнул на мостовую, как мешок с камнями, схватившись за ногу и закатываясь в немой, слюнявой агонии.
На секунду воцарилась тишина, оглушительная, давящая, нарушаемая только хриплыми, захлебывающимися всхлипами раненого. Шок, витавший в воздухе, сменился сперва недоумением, а затем кипящей, пенной яростью.
— Сукин ты сын! — заорал Шон, и его лицо исказилось гримасой чистой ненависти. Он, размахнувшись, послал цепь в сторону Майкла с такой силой, что та засвистела в воздухе.