Тот пригнулся, прижав голову к плечам, и звенья с сухим, злобным лязгом чиркнули по кирпичу в сантиметре от его затылка, высекая сноп ослепительных, оранжевых искр. Миг — и Майкл, не выпрямляясь, из положения почти на корточках, бьет дубинкой по голени Шона. Тот вскрикнул, больше от неожиданности и злости, чем от боли, и отскочил, хромая. Но двое других сзади, воспользовавшись моментом, уже рванулись к нему, как голодные псы. Один из них, тот самый долговязый, с размаху ударил его кулаком, одетым в грубую кожу, в бок, чуть ниже ребер.
Майкл почувствовал, как по всему телу разливается удушающая, пылающая, тошнотворная боль. Воздух вырвался из его легких со свистом, в глазах потемнело. Он споткнулся, едва удерживаясь на ногах, и мир накренился. Именно в этот момент, сквозь пелену боли, тошноты и накатывающей паники, он увидел, как Шон, хромая, с перекошенным от бешенства лицом, выхватывает из-за спины, из-за пояса, длинный, тяжелый, страшный нож-тесак. Лезвие, шириной в добрую ладонь, тускло, по-могильному, блеснуло в скупом свете из окна.
— Я тебе кишки выпущу, итальянский ублюдок! Я тебя порешу, как свинью! — прохрипел он, и слюна брызгала из его рта.
Мысли остановились. Оборвались. План «быть глазами и ушами» рухнул и рассыпался в прах. Сомнения, мораль, страх, воспоминания о деде — все это сгорело в одно мгновение, испепеленное тем же холодным, доисторическим, животным инстинктом, что когда-то поднял его с ножом на бродягу в том злосчастном тупике. Весь мир сузился до узкой полоски лезвия тесака, до искаженного яростью, покрытого веснушками лица Шона и до пылающего угля боли в боку.
Майкл не думал. Он действовал. Он бросил свою дубинку под ноги нападающим сзади. Один из них, наступив на катящийся валик, с глухим криком удивления поехал и тяжело грохнулся на камни. Второй, его напарник, на миг замер, глаза его округлились. Этого мига, этой одной секунды нерешительности хватило.
Майкл выхватил свой охотничий нож. Не длинный, не грозный на вид, как тесак, но острый, отточенный в бритву, с узким, как жало, клинком, который дед с любовью называл «моя игла». Шон, размахнувшись, рубанул тесаком сверху вниз, с силой, способной разрубить пополам бочку с селедкой. Майкл не стал блокировать — против такой массы и мощи это было самоубийством. Он сделал короткий, взрывной шаг вперед-вбок, внутрь дистанции, под руку с занесенным тесаком. Его левая рука, как стальная клешня, вцепилась в запястье Шона, на мгновение остановив, парализовав чудовищный удар. А правая, с ножом, сделала одно короткое, точное, лишенное всякого излишества движение — вперед и чуть вверх, в толстую, мощную мышцу бедра.
Клинок вошел в плоть с глухим, сочным, противоестественным звуком, словно разрезал спелый, переполненный соком фрукт. Шон не закричал. Он издал странный, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на всхлип тонущего человека. Его глаза, еще секунду назад полные слепой ненависти, округлились от непонимания, от шока, от внезапного осознания того, что это не драка, а нечто иное. Он разжал пальцы, и тесак с оглушительным грохотом упал на камни, отскакивая, как живой. Только тогда, будто прорвав плотину, из глубокой, зияющей раны хлынула кровь, темная, почти черная в полумгле, заливая его грязную штанину, капая на булыжники с тихим, мерным стуком. Шон, тяжело, как кузнечные мехи, дыша, медленно, почти грациозно, как подкошенное дерево, осел на землю, хватая себя за бедро и издавая тихие, похожие на собачий скулеж, звуки.
Все замерли. Долговязый, что ударил Майкла в бок, смотрел на хлещущую из ноги друга кровь, и его лицо стало цвета сырой, мертвенной глины. Второй, поднявшийся с земли, застыл с открытым, беззвучным ртом, не в силах издать ни звука. Даже ирландец со шрамом перестал стонать, уставившись на Шона пустыми, невидящими глазами.
Майкл стоял, тяжело дыша, втягивая воздух, который пах теперь пылью, потом и медью. Боль в боку пылала адским огнем, но он ее почти не чувствовал, она была где-то далеко, за толстой стеклянной стеной. Он смотрел на Шона, корчащегося в луже его собственной, густой крови, затем перевел взгляд на свой нож. Клинок был красным, алым, почти до самой рукояти. Он сделал шаг к раненому. Тот, увидев его, попытался отползти, зажимая рану руками, из-под которых продолжала упрямо сочиться алая жижа, но смог лишь беспомощно дернуться. Майкл не глядя на него, спокойно, методично, с той же отрешенностью, с какой его когда-то учили чистить рыбу, вытер лезвие о штанину ирландца, оставив на ткани длинный, темный, мокрый след. Затем, с тихим щелчком, вложил нож в ножны.