Он поднял голову и посмотрел на оставшихся. Его лицо было бледной, неподвижной маской, по которой стекали струйки холодного пота, но глаза... Глаза были черными, бездонными колодцами и абсолютно пустыми. В них не было ни злорадства, ни страха, ни торжества, ни даже ярости. Лишь холодная, леденящая душу, безразличная пустота, в которой тонул весь окружающий мир.
— Убирайтесь, — тихо, но очень четко, отчеканивая каждое слово, сказал он. Его голос был хриплым от напряжения, но твердым, как гранит, без тени сомнения или просьбы. — Пока я не решил, что одной ноги вашему другу мало.
Они не заставили себя ждать. Двое, придя в себя, схватили под руки истекающего кровью, бледного, как полотно, Шона, почти волоча его по мостовой, как тряпичную куклу. Третий, бросив на Майкла взгляд, полный первобытного ужаса, подхватил хромающего, все еще не могущего прийти в себя парня со шрамом. Через мгновение переулок опустел, если не считать огромного, темного, отвратительно блестящего пятна на булыжниках, валявшейся в стороне окровавленной дубинки и тяжелого, сладковато-медного запаха крови, который уже начал привлекать первых мух.
Майкл стоял, прижимая ладонь к ране на боку. Он чувствовал под пальцами липкую теплоту, проступающую сквозь ткань. Стояла тишина, но она была обманчивой, звенящей. На него смотрели. Он чувствовал это на своей коже — десятки невидимых глаз. Из-за чуть отодвинутой занавески на втором этаже, из узкой щели в деревянной ставне мясной лавки. Дверь лавки Карло, которую тот как раз собирался закрывать на тяжелый, проскрипевший железный засов, была приоткрыта ровно настолько, чтобы в проеме могло поместиться лицо. Сам рыбак стоял там, застыв, с лицом, выражавшим не просто ужас, а нечто иное, более сложное — ошеломленное, невольное уважение и леденящий, животный страх. Он смотрел на этого мальчика, почти ребенка, который только что, в одиночку, искромсал двоих взрослых, опытных в уличных драках парней и теперь стоял, тяжело дыша, с пустым, недетским взглядом, в центре круга, нарисованного его же собственной и чужой кровью.
Майкл встретил его взгляд. Ничего не сказал. Не кивнул, не усмехнулся. Он просто посмотрел. Затем медленно, не спотыкаясь, не сгибаясь от боли, чтобы все видели — чтобы Карло, чтобы глаза за занавесками, чтобы сам город видел — он повернулся и пошел обратно к закусочной. Каждый шаг отдавался в боку горячим ножом, но он шел ровно, выпрямив спину, его плечи были расправлены. Он не был жертвой. Он не был даже просто победителем. Он был тем, кто выжил. И все, кто видел его в этот вечер, поняли это без слов. Война была объявлена, и первый выстрел, окровавленный и безжалостный, прозвучал.
Глава 4: Экзамен для щенка
Воздух в закусочной «У Умберто» к вечеру густел, превращаясь в насыщенный бульон из запахов чеснока, тмина и выдохшегося вина. Последние посетители — двое стариков, игравших в скопа в углу, — только что покинули заведение, пожелав Умберто спокойной ночи на сицилийском диалекте. Майкл, стоя на табурете, с усилием задвигал тяжелую деревянную ставню, вцепляясь пальцами в шершавое, просмоленное временем дерево. Со стороны кухни доносился ритмичный, влажный стук ножа по разделочной доске — Джузеппе заканчивал разделку туши. Лоренцо и Альберто, сидя за столом, с азартом кидали кости, отсчитывая выигранные друг у друга центы.
Дверь с медным колокольчиком над косяком резко звякнула, нарушив вечернюю идиллию.
В зал вошел мужчина. Он не был похож на случайного прохожего. Его темное, из добротного сукна пальто было безупречно чистым, что в этих пыльных кварталах было редкостью и само по себе — знаком отличия. Шляпа-котелок скрывала верхнюю часть лица, но ниже виднелись густые, ухоженные усы и твердая, лишенная эмоций линия губ. Он стоял неподвижно секунду, медленно окидывая взглядом помещение, и его появление было подобно тому, как если бы в пруд с карпами опустили щуку — все замерли.
Стук ножа из кухни прекратился. Лоренцо застыл с занесенной для броска рукой, не глядя на выпавшую кость. Альберто медленно, будто боясь спугнуть тишину, опустил руки на колени.
Первым нарушил молчание Умберто. Он вышел из-за стойки, медленно вытирая руки о заляпанный фартук. Его лицо, обычно выражавшее лишь деловую суровость, стало непроницаемым.
— Донaтo, — произнес Умберто, и в его голосе не было ни радости, ни раздражения, лишь констатация факта. — Не ожидал тебя сегодня увидеть. У Сильвио всё в порядке?