Мужчина по имени Донато снял шляпу, обнаружив аккуратно зачесанные назад седеющие волосы. Он кивнул, вежливо, но глаза так и остались холодными.
— Всё хорошо, Умберто. Хозяин здоров. Он просил передать привет и бутылку его любимой граппы, — он поставил на ближайший столик узкую, изящную бутылку из темного стекла. Его движения были плавными, экономичными.
— Это любезно с его стороны, — Умберто взял бутылку, даже не взглянув на нее, и поставил за стойку. Его взгляд не отрывался от Донато. — Чем обязан?
Донато повернул голову, и его темные, как маслины, глаза уставились на Майкла, все еще стоявшего на табурете у окна. Взгляд был тяжелым, оценивающим, словно он взвешивал товар на невидимых весах.
— Дело к мальчику. К Майклу Эспозито.
Словно по сигналу, Лоренцо резко выдохнул. Альберто съежился, его пальцы бессознательно скомкали край грязной скатерти. Майкл почувствовал, как по его спине пробежал холодный озноб. Он медленно, стараясь не выдать внутренней дрожи, спустился с табурета на пол.
Умберто не моргнув глазом. — Майкл работает на меня. Он занят.
— Хозяин это ценит, — парировал Донато, и в его голосе впервые прозвучала легкая, едва уловимая сталь. — Поэтому просьба — не приказ. Пока что. Сильвио Морелло хочет его видеть. Завтра. В десять утра. Ты знаешь адрес.
Он не стал ждать ответа. Кивнув Умберто, снова надел шляпу, скрыв взгляд в тени полей, и вышел за дверь. Медный колокольчик прозвенел еще раз, словно насмехаясь.
В закусочной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев в камине. Воздух, еще секунду назад бывший теплым и сытым, стал тяжелым и густым, как сироп.
Лоренцо первым сорвался с места.
— Dio mio... Сильвио «Рыба»... — прошептал он, его глаза горели смесью ужаса и восхищения. — Майки, ты слышал? Сам Морелло!
Альберто, все еще бледный, облизал пересохшие губы.
— Зачем? Зачем ты ему? Ты что, накосячил где-то? — его голос дрожал.
— Заткнись, Ал, — отрезал Лоренцо, но без злобы, скорее обдумывая ситуацию. — Он не посылал бы Донато вежливо звать, если бы Майки был в чем-то виноват. Тогда пришли бы другие... и не стучались.
Майкл стоял, не двигаясь. Он смотрел на щель под дверью, словно ожидая, что Донато вернется. В ушах звенело. Сильвио Морелло. Это имя он слышал лишь в обрывках разговоров, произносимое шепотом, с почтительным страхом. Один из капо, один из столпов. Человек, чье слово могло вознести или стереть в порошок.
Умберто тяжело вздохнул. Звук был похож на скрип старого дерева. Он жестом отозвал Майкла в дальний угол, за стойку, в тень, где висели гирлянды чеснока и лука.
— Ну, мальчик, — его голос был низким и хриплым, предназначенным только для Майкла. Он взял со стола тряпку и начал медленно вытирать уже чистую столешницу, глядя куда-то в пространство перед собой. — Даже не знаю радоваться за тебя или..., но ты заинтересовал босса. Я ожидал это, но не так быстро, ты парнишка смышлёный. Одно тебе скажу будь предельно осторожен и будь вежливым. Сильвио очень тяжелый человек, но и щедрый никогда за ним не водилось вспыльчивости, что правда иногда более пугающе.
Он помолчал, давая словам улечься.
— Сильвио... его зовут «Рыба» не только потому, что у него рыбные склады. — Умберто поднял глаза на Майкла. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. — Он холодный. Как рыба. И терпеливый. Он может часами смотреть, как другие суетятся, и ждать своего часа. Он либо решил, что ты — интересная пешка на его шахматной доске. Перспективная. Либо... — Умберто сделал паузу, — ...либо он учуял в тебе угрозу. Колючку, которую нужно выдернуть, пока не вонзилась в лапу, но последнее вряд ли слишком ты юн.
Майкл слушал, не дыша. Комок в горле мешал глотать.
— Если первое... слушайся. Глаза и уши держи открытыми, рот — на замке. Не выпендривайся. Делай, что скажут, и делай хорошо. Не подведи меня. Я за тебя поручился, дав кров. — Умберто ткнул пальцем себе в грудь. — Если второе... — он тяжело вздохнул, — ...будь готов ко всему. И помни: в его мире жалость — роскошь, которую никто не может себе позволить.
Умберто отложил тряпку и впервые за весь разговор посмотрел Майклу прямо в глаза.
— Понял меня, мальчик?
Майкл кивнул. Его собственный голос прозвучал для него чужим и тихим.
— Понял, синьор Умберто.
Он вышел из-за стойки. Лоренцо и Альберто смотрели на него, словно на призрака. Вес приглашения, вес взгляда Донато, вес слов Умберто давил на него, как реальный, физический груз. Он подошел к своему недопитому стакану чая. Рука дрогнула, и жидкость колыхнулась, отражая мерцающий свет газовой лампы. В этом дрожащем отражении ему почудилось не его собственное лицо, а что-то другое — более старое, более жесткое и безжалостное.