На следующее утро Майкл стоял перед ничем не примечательной дверью на втором этаже старого кирпичного здания, примыкавшего к рыбным складам. Воздух здесь был насыщен едким, соленым духом моря, водорослей и чего-то протухшего, сладковатого — запахом денег и гниющей чешуи. Именно отсюда, как он понял, Сильвио Морелло получил свою кличку. Дверь была из темного, массивного дуба, без таблички или номера. Только глазок, тускло поблескивавший, как рыбий глаз.
Его проводил тот же Донато, молчаливый и угрюмый. Он коротко постучал, услышал из-за двери сдержанное «Avanti» и, открыв дверь, пропустил Майкла внутрь, оставшись в коридоре.
Кабинет оказался не таким, каким Майкл — в силу скудного опыта и буйного воображения — его себе представлял. Никакой кричащей роскоши, звериных шкур на полу или золотых инкрустаций. Помещение было аскетичным, почти монастырским. Стены, выкрашенные в тусклый оливковый цвет, были голы, если не считать большого, потемневшего от времени распятия в углу и выцветшей фотографии какого-то сицилийского пейзажа с суровыми горами. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим ароматом дорогого табака, старой бумаги и все того же навязчивого, хоть и приглушенного, запаха рыбы, въевшегося в самые стены.
За массивным письменным столом из темного дерева, заваленным аккуратными стопками бумаг, сидел Сильвио Морелло.
Он был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, было высечено из того же старого, потрескавшегося от солнца и ветра камня, что и горы на фотографии. Волосы, густые и седые, были коротко подстрижены. Лицо — широкое, с тяжелой, квадратной челюстью. Но главным были глаза. Небольшие, глубоко посаженные, цвета мутной морской воды. Они не выражали ровным счетом ничего: ни любопытства, ни угрозы, ни одобрения. Они просто смотрели, впитывая свет и не возвращая его обратно. Он был одет в простой, но качественный темный костюм, белая рубашка была застегнута на все пуговицы, галстук отсутствовал. Его руки с короткими, толстыми пальцами лежали на столе неподвижно, и Майкл невольно отметил про себя, что они больше походили на руки докера или каменотеса, чем на руки босса.
— Эспозито, — произнес Морелло. Его голос был низким, ровным и тихим, словно скрип несмазанных дверных петель. Он не приглашал сесть. — Подойди ближе.
Майкл сделал несколько шагов по скрипучему, потертому деревянному полу, остановившись в паре метров от стола.
— Говорят, ты порезал ирландцев, — произнес Морелло, его голос был ровным, как гладь воды в безветренный день. — Порезал так, что Шон Маллоу теперь, наверное, будет хромать до скончания века. Хорошо. С мусором нужно разговаривать на языке, который они понимают. Иногда этот язык — сталь.
Он медленно переложил тяжелую чернильницу с одного края стола на другой, его движения были полны неспешной, сосредоточенной мысли.
— Но мир, мальчик, не делится только на друзей и врагов. И сила — это не только этот твой нож. — Взгляд Морелло на секунду скользнул по рукояти, торчащей из-за пояса Майкла. — Твой враг сегодня может стать твоим союзником завтра, если ты предложишь ему правильную цену. А твой друг... друг может оказаться шакалом, если почует слабину.
Сильвио откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его глаза, холодные и оценивающие, впивались в Майкла.
— Урок на будущее, Эспозито. С такими, как Шон Маллоу, нужно говорить с позиции силы. Они не понимают другого. Но с лавочником, который кормит твою семью, иногда стоит и пошутить. С упрямым портным — поговорить как мужчина с мужчиной, глядя в глаза. А с хитрой лисицей, вроде трактирщика Николо, который вчера плакался о долгах, а сегодня разгружает бочку с вином, — нужно просто молча посмотреть на его новый товар. И они все поймут сами. Один подход ко всем — это путь дурака. Дураки на улицах долго не задерживаются. Ты дурак, Эспозито?
— Нет, синьор Морелло, — тут же, без колебаний, ответил Майкл.
— Хорошо. — Наконец, Морелло медленно отодвинул один из ящиков стола. Движение было выверенным, экономным. Он достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги и простой, но добротный кожаный кошель на шнурке, потертый и почерневший от времени. — Тогда вот тебе первое задание, где голова важнее кулаков. Собрать долги с трех точек. Не наш квартал, соседний. Бакалейщик, портной, трактирщик.
Он протянул листок и кошель Майклу. Тот взял их. Бумага была шершавой, исписанной аккуратным почерком. Кожа кошеля была жирной и гладкой на ощупь, будто впитавшей в себя за долгие годы тысячи прикосновений и монет.