— Эспозито? — переспросил Умберто, и в его голосе мелькнула тень интереса. — Сицилийская фамилия. Из Палермо?
— Из Агридженто, синьор, — тихо, но четко ответил Майкл, инстинктивно выпрямив спину.
Умберто кивнул, будто поставил в уме какую-то галочку. Его взгляд перешел на Альберто, который стоял, опустив голову и изучая трещинки на кафельном полу.
— А ты что молчишь, как мышь перед котом? — голос Умберто стал жестче. — Твой отец, да упокоится его душа, держал бы тебя за шиворот, чтобы ты не шлялся с этими хулиганами. Он был гордым человеком. Не пристало тебе валяться в грязи.
Альберто лишь глубже вжал голову в плечи, и его пальцы бессильно сжались по швам.
— Ладно, — Умберто вздохнул, снимая фартук и бросая его на стол. — Вижу, вы все трое голодны, как волчата. Идиоты. Следовало бы вас кормить хлебом и водой, чтобы дурость вышибало. Но Умберто не монстр. Садитесь в задней комнате.
Он грубым, но не нежным жестом толкнул Лоренцо в сторону небольшой двери, скрытой в глубине кухни. Комната оказалась крошечной, с одним столом, заваленным счетами, и тремя стульями. Единственное окно выходило в грязный переулок.
Через несколько минут Умберто внес три дымящиеся тарелки спагетти аль помодоро, миску с простым салатом из зелени и три граненых стакана с холодным чаем. Аромат поднявшегося пара заставил желудок Майкла сжаться от давно забытого ощущения — предвкушения сытной еды.
— Ешьте. И чтобы ни крошки, — бросил Умберто и вышел, прикрыв за собой дверь.
Лоренцо сразу набросился на еду. Альберто ел медленно, с видимым облегчением. А Майкл… Майкл ел так, как не ел последние три месяца. Он отламывал кусок хлеба, аккуратно наматывал на вилку упругие макароны и медленно, смакуя, прожевывал каждый кусочек. Он чувствовал, как тепло еды разливается по его изголодавшемуся телу. Это был не просто ужин. Это был акт возвращения к жизни.
— Так ты откуда, Майки? — с набитым ртом спросил Лоренцо. — Родителей не видно.
Майкл отпил чаю, отставляя стакан с легким звоном.
— Они остались на Сицилии. С братьями. Их не стало.
В комнате повисло неловкое молчание.
— Мой дед, Виторио, привез меня сюда. Он был столяром. Умер три месяца назад.
— А дальше? — мягко спросил Альберто, впервые подняв на него глаза.
— Дальше… приют. Но я сбежал. — Майкл не стал рассказывать про Бадди. Эта боль была слишком свежа и личная. Он лишь добавил: — Улица — не лучший учитель, но он учит быстро.
— Понимаю, — хрипло сказал Лоренцо. — Мой батька тоже сгинул, на стройке. Мать умерла от чахотки. Так я и оказался тут, у дяди. Он, можно сказать, меня и вырастил. — В его голосе звучала не хвастовство, а простая констатация факта, за которой стояли годы тяжелого труда и уличной науки
— А мой отец… — тихо начал Альберто, глядя на свою тарелку. — Он был другом Умберто. Спас его когда-то в старой драке в Палермо, принял удар ножом за него. Когда отца не стало, Умберто забрал меня к себе. Сказал, что это долг чести. — Он горько усмехнулся. — Иногда я думаю, он жалеет об этом долге. Особенно когда я подвожу его.
— Да брось ты, — Лоренцо хлопнул его по плечу. — Он просто хочет, чтобы ты выжил тут. Ты для него как… ну, как неуклюжий младший сын, за которого вечно краснеешь.
Дверь скрипнула, и в комнату снова вошел Умберто. Он стоял, опершись о косяк, и его взгляд снова упал на Майкла.
— Сирота. Плохо. Приют не хочешь, да? — это был не вопрос, а утверждение.
Майкл лишь решительно покачал головой, глядя Умберто прямо в глаза.
— Я так и думал. Дармоедов я не люблю. Но трудолюбивых парней — уважаю. — Он указал пальцем в сторону подсобки. — Там, за стенкой, есть коморка. Там я храню муку и крупы. Место есть для одной койки. Не дворец, но сухо. И крысы, если и придут, то только за мукой, а не за твоей глоткой.
Сердце Майкла заколотилось в груди. Крыша над головой.
— Работа найдется, — продолжал Умберто. — Первое: разносить заказы нашим… особым клиентам. Вдовы, старики, те, кто не хочет светиться. Второе, и это главное, — он прищурился. — Ты маленький. На тебя не смотрят. Будешь моими глазами и ушами. Запомни, кто ходит, кто о чем говорит. Увидишь копов, которые слишком много интересуются моим заведением, или чужих — не наших — которые шныряют по кварталу, как шакалы, — беги ко мне. Понял?