— Понял, синьор Умберто, — Майкл кивнул, его ум уже работал, осмысливая предложение. Это была не жалость. Это был контракт. И он был бесконечно благодарен за такую честность.
— Хорошо, — Умберто повернулся к выходу, но на пороге обернулся, его взгляд снова стал жестким. — И запомни все трое. Улица прощает ошибки только один раз. Второй шанс даю вам я. Не заставляйте меня жалеть об этом.
Дверь закрылась. Майкл сидел, глядя на свои руки, лежавшие на столе. Всего час назад он был никем — бездомным мальчишкой, хоронившим своего единственного друга. Теперь у него была крыша, еда, работа и… товарищи. Он посмотрел на ухмыляющегося Лоренцо и на Альберто, который наконец-то расслабился и доедал свой салат.
Он сжал кулаки под столом. Это был только начало.
Первый луч утреннего солнца, пробившийся сквозь запыленное окошко подсобки, упал Майклу прямо на лицо. Он не проснулся, а скорее вынырнул из пучины глубокого, животного сна, в котором не было места кошмарам — лишь черная, беспробудная усталость. Несколько секунд он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к непривычным звукам: скрипу половиц под ногами ранней уборщицы, нарастающему гулу с кухни — звону посуды, приглушенной брани поваров и бодрому шипению чего-то на сковороде.
Запахи. Они были другими. Не гнилостный аромат мусорных баков и влажной земли, а густой, теплый, хлебный дух, смешанный с кофе. Майкл сел на койке, застеленной хоть и грубым, но чистым полотном. Его пальцы нащупали на тумбочке холодный металл дедовских часов и рукоять ножа. Рядом лежали несколько монет — его доля от вчерашней «работы». Он не тронул их. Это были не деньги, а символ. Плата за переход из одного мира в другой.
Дверь скрипнула, и в проеме возникла тень Умберто.
— Проснулся? — его голос был хриплым от утренней сигареты. — Солнце уже в зените, а ты нежишься, как неаполитанский принц. Два адреса. Запомнил?
Майкл кивнул, сглотнув комок в горле. Он мысленно повторял названия улиц и номера домов, которые ему вчера надиктовал Умберто.
— Старуха Росси на Кэрролл-стрит, ей окорок и хлеб. И синьор Мартино на Президент-стрит, ему сыр и бутылку того, что в коричневой бумаге. Никому не говори, что несёшь. Иди быстро, не задерживайся. Деньги получишь по возвращении.
Первый заказ оказался простым. Дряхлая, как высохшая груша, синьора Росси, живущая в доме с облупившейся штукатуркой, приняла сверток дрожащими руками, сунула ему в ладонь несколько центов и, не переставая бормотать молитвы на сицилийском диалекте, захлопнула дверь.
Второй заказ вел его ближе к набережной. Воздух здесь был другим — соленым, с примесью запаха гниющих водорослей и угольного дыма с проходящих по реке барж. Дома стояли теснее, их кирпичные стены покрывала сырая плесень. Майкл двигался быстро, но не бежал, стараясь слиться с тенями подъездов. Его глаза, привыкшие за месяцы скитаний выискивать опасность и возможность, автоматически сканировали окружение. Он заметил двух копов, лениво прохаживающихся у угла, и запомнил их лица. Он видел, как группа докеров с закопченными лицами и в просмоленных куртках шла в порт. Он был невидимкой, и это ему нравилось.
Возвращаясь от синьора Мартино, он свернул в короткий переулок, чтобы срезать путь. И тут его слух уловил приглушенные, но резкие звуки. Не крик, а скорее сдавленный плач и грубый, сиплый голос.
Майкл прижался к шершавой кирпичной стене и осторожно выглянул из-за угла.
Сцена разворачивалась в глухом кармане между двумя складами. Трое. Двое — высокие, долговязые парни, лет шестнадцати, с бледными, усыпанными веснушками лицами и ярко-рыжими волосами, торчащими из-под кепок. Ирландцы. Они стояли, окружив третьего — тщедушного, щуплого старичка в потрепанном, но чистом костюме и с ермолкой на седых волосах. У одного из парней в руках был тяжелый гаечный ключ, которым он небрежно постукивал по ладони. У второго из кармана пиджака торчал кошелек, явно не его — слишком дорогой, из тонкой кожи.
— Ну что, старый Моше, — сипел тот, что с ключом. Его лицо было узким, с хищным, длинным носом и маленькими, словно свиные, глазками. — Твоя лавка приносит хороший доход. А наша «защита» пока что не принесла нам ни цента. Непорядок.