— Я… я уже платил вашим людям на прошлой неделе, — голос старика дрожал, но в нем была упрямая жилка достоинства. Он прижимал к груди потрепанный кожаный портфель.
— Это была плата за прошлый месяц, еврейская моль, — вступил второй, тот, что поменьше, но коренастее, с кривой ухмылкой, обнажавшей кривые желтые зубы. — Сейчас мы собираем за этот. Или ты думаешь, мы будем бегать к тебе за мелочью каждую неделю? Давай всё, что есть в этом портфеле!
Он сделал выпад, пытаясь вырвать портфель. Старик, с неожиданной силой, вцепился в него мертвой хваткой.
— Нет! Это мои бумаги! Счета!
— А мне плевать! — рыкнул парень с ключом и занес его, собираясь ударить старика по рукам.
Майкл замер. Внутри всё сжалось в холодный комок. Он помнил взгляд Бадди. Помнил беспомощность. Его рука потянулась к рукояти ножа за поясом. «Один против двоих. Они старше, сильнее. У них ключ. Это не твоя война», — шептал ему голос разума. Но другой голос, новый, холодный и твердый, парировал: «Умберто сказал: глаза и уши. Это его клиент? Нет. Но это наш. Не ирландец».
Он видел, как ключ начинает свое движение вниз. Мысли остановились. Сомнения испарились. Он не полез в драку. Он развернулся и, пригнувшись, стремглав бросился назад, к закусочной. Ноги сами несли его по знакомым маршрутам. Он не думал об усталости, только о том, чтобы успеть.
Ворвавшись на кухню, он, задыхаясь, остановился перед Умберто, который как раз разделывал тушку кролика.
Воздух в закусочной гудел, как улей перед грозой. Майкл, не переводя дух, выпалил обрывки фраз: «Переулок… у складов… двое рыжих… с ключом… старика…»
Умберто не двинулся с места. Его лицо, обычно выражавшее лишь деловую суровость, стало похоже на полированную маску из желтоватого мрамора. Он медленно опустил тушку кролика в миску, вытер руки о окровавленный фартук и повернулся к плите. Его движения были обдуманными, почти ритуальными.
— Братья Маллоу, — тихо произнес он, и это прозвучало как приговор. Он взял со стола не нож, а толстый, в застарелых пятнах, кухонный молоток для отбивания мяса. Рукоять была истерта до гладкости его пальцами. — Их отец работал в порту с моим братом. Мусор, который не умеет уважать чужую старость.
Он протянул молоток Лоренцо, который уже замер в ожидании приказа.
— Возьми. Но не для драки. Для разговора.
Лоренцо с недоумением взял тяжелый инструмент.
— Риккардо! — не повышая голоса, крикнул Умберто.
Из подсобки вышел тот самый угрюмый здоровяк, который обычно молча рубил мясо. Он был на голову выше Лоренцо, а его заскорузлые пальцы напоминали сосиски.
— Иди с ними. Найди этих ублюдков. Отбери у них кошелек и отдай старику. Скажи, что от меня. Скажи, что если они еще раз тронут хоть одного седого волоса в моем квартале, я приду к ним домой и поговорю с их отцом. Не с ними. С отцом. Понятно?
Риккардо молча кивнул. Его каменное лицо не выразило ни удивления, ни интереса.
— А вы, — Умберто повернулся к мальчикам, и его взгляд задержался на каждом, — стойте сзади. Молчите и смотрите. Надо, чтобы они запомнили ваши лица рядом с моим человеком. Чтобы поняли, чьи вы.
Группа двинулась к выходу. Майкл чувствовал, как у него подкашиваются ноги, но не от страха, а от странного, холодного возбуждения. Они шли не на драку. Они шли на демонстрацию силы.
В переулке все было как он и оставил: старик-еврей, прижавшийся к стене, и два рыжих подростка, тыкавшие в него пальцами. Увидев приближающуюся группу, их уверенность мгновенно испарилась. Узкие, похожие на свиные, глазки старшего Маллоу расширились, увидев молоток в руке Лоренцо и, главное, недвижимую глыбу Риккардо позади.
Риккардо даже не достал руки из карманов.
— Кошелек, — произнес он хриплым, лишенным интонации голосом. — Хозяину.
Младший Маллоу, с кривой ухмылкой, замер и, не сводя испуганного взгляда с Риккардо, дрожащей рукой вытащил из кармана кожаный кошелек.
— Умберто велел передать, — продолжал Риккардо, глядя куда-то в пространство между братьями. — Если еще раз троните старика, он поговорит с вашим батькой. Лично. Поняли?
По бледным, веснушчатым лицам ирландцев было видно, что они поняли. Они поняли всё. Угроза отцу была страшнее любой угрозы им самим. Это било в самую суть их патриархального мира.