Макама четырнадцатая
– Но муж мой, свет очей моих, отрада моего сердца, быть может, ты отправишься к мастеру мастеров не так быстро? Быть может, дашь насладиться тобой еще хотя бы день?
– Моя прекрасная жена… Не ты ли так недавно называла меня уродом и грозила позвать стражу? Ведь это все ты говорила о моем дневном лике – том самом, которым так хочешь насладиться сейчас.
– Я была глупа… Прости меня, о муж мой.
– Я не сержусь на тебя, любимая. Но мечтаю сбросить эту постылую маску как можно скорее. Потому и тороплюсь. Ты можешь быть спокойна – даже с помощью твоего всесильного отца, моего дядюшки, визиря Салаха, мне не снарядить корабль за ночь. И потому мы будем вместе еще довольно долго.
Визирь согласно закивал:
– Увы, дочь моя, Бедр-ад-Дин прав. Ибо подготовка к странствию – непростое и небыстрое дело. Ведь надо же ничего не забыть, многое предусмотреть… Но при этом не превратить корабль в портовый склад или лавку старьевщика.
– Я рада этому, о мой прекрасный муж. Я рада этому, о мой добрый отец…
– О Аллах, как странно порой устроена жизнь! – вздохнул визирь. – Менее всего я надеялся услышать такие слова. Ибо думал, что замужеством примерно накажу тебя…
– Но вместо этого щедро вознаградил. Вознаградил за настойчивость.
– Да будет так! – Визирь, хлопнув себя ладонями по коленям, встал. – Оставляю вас, дети. Ибо думаю, вам есть что сказать друг другу, а старый отец вам не очень нужен. Пора начать приготовления к путешествию. Зайти ко мне попозже, Бедр-ад-Дин.
Визирь удалился, и в комнате повисла тишина. Фарида не решалась прервать размышления мужа. А тот словно прислушивался к чему-то. Но, быть может, он о чем-то раздумывал. Ибо дневной лик Бедр-ад-Дина был по-прежнему страшен. Хотя Фарида уже начала привыкать и к горбу, и к уродству. И даже к обманчивой старости.
Словно подслушав мысли жены, Бедр-ад-Дин проговорил:
– До заката недалеко. Вскоре я стану настоящим. А сейчас я хочу договориться с мудрецом Тети. Я знаю, чувствую, что он где-то рядом. Но пока не могу представить, как же мы с ним научимся понимать друг друга.
– О Аллах, как бестолковы даже самые лучшие из мужчин, – притворно вздохнула Фарида.
– Бестолковы, звезда моя?
– Конечно… Ведь это же так просто. Ты пригласил его отправиться вместе с тобой. Так предложи ему странствовать в твоем кошеле.
– Но это может обидеть мудреца… Как-то неуютно, думаю, ему будет жить в кошеле, тесно.
– Он же бестелесен, дурачок… Но зато он всегда сможет привлечь твое внимание звоном монет. А после этого вам уже легче будет услышать друг друга…
«Как она умна, твоя жена… – вдруг услышал Бедр-ад-Дин. – Самое загадочное из творений Аллаха всесильного – это женщина. Береги ее, мальчик, ибо это чистое золото».
– О чем ты думаешь, о муж мой?
– Я думаю, что ты чистое золото, и что сам Аллах великий послал мне тебя в награду за все то хорошее, что успел я совершить в своей жизни.
– Ты льстишь мне, любимый. Но что же тогда будет наказанием за то дурное, что ты совершил в своей жизни?
– Разлука с тобой, о несравненная…
Темнело. Но влюбленные не замечали ничего вокруг. Не заметили они, как пропал горб и выпрямилась спина, как разгладились морщины и исчезла седина. Ибо истинной страсти нет нужды видеть глазами – истину видит лишь любящее сердце, оно куда зорче и честнее.
Встав с кушетки, Бедр-ад-Дин неторопливо подошел к жене. Затем склонил голову и поцеловал губы молодой женщины – неторопливый, томный, очень властный поцелуй, распаливший ее кровь.
– Я приготовил тебе подарок, несравненная! – Он подвел Фариду к ложу, усыпанному лепестками роз. Воздух был напоен их ароматом и кружил голову.
Бедр-ад-Дин принялся с завораживающей медлительностью раздевать любимую. Начав с волос, он одну за другой вынимал костяные шпильки, и ослепительно-черные пряди послушно устремлялись к белым плечам.
– Твои волосы прекрасны, волшебны, – прошептал Бедр-ад-Дин, почти благоговейно касаясь пальцами шелковистых локонов.
– О мой господин… – начала Фарида, но не успела договорить, беспомощно застонав. Бедр-ад-Дин перестал ласкать ее волосы и опустил руки к прекрасной груди. Даже сквозь несколько слоев ткани она почувствовала возбуждающее тепло его ладоней. Соски мгновенно затвердели… Желание было столь велико, что не заметить это мог лишь слепой, а Бедр-ад-Дина слепым, конечно, не был. Глаза ее мужа потемнели от ласки и ответного желания.
С лукавой полуулыбкой Бедр-ад-Дин расстегивал многочисленные пуговки и, наконец, оголив груди, склонил голову к роскошному лакомству. Фарида судорожно глотнула воздух, когда губы мужа ласково и сильно сомкнулись вокруг ее соска, а язык начал свою сладкую игру. Она ухватилась за плечи Бедр-ад-Дина, не в силах удержаться на ногах от волшебных ощущений.