— Нет, старик. Не сердись, но это уже слишком. Что уж за тяжкая вина такая — ну, покричал человек, погорячился… Не шутка же ему лишиться единственного коня!
— Тарас, ты давал слово!
— Донесём в штаб, там рассудят.
— Э, рассудят! Не думал, что отбросишь слова мои в грязь…
Из-под сена в санях Аргылов вынул и выложил на сиденье куски варёной говядины и конского нутряного жира, настрогал мёрзлой стёрляди, выставил бутылку спирта. Все принялись есть и пить, исключая Суонду, который пожевал строганины и, зная своё место при господах, отошёл.
— Ах, сынок ты мой Тарас! — захмелев, принялся опять сокрушаться Аргылов. — Не думал я, что покорную просьбу мою, смирное моё слово с уздечкой и поводком ты отбросишь!
И тут Сарбалахов размягчился.
— Ну ладно! — сказал он, пережёвывая стружки строганины. — Если согласится мой начальник…
Угрюмов, которому перевёл он просьбу старика, глянул на остаток спирта в бутылке и кивнул утвердительно.
— Он согласился! Ну, старик, распоряжайся Харлампием.
Аргылов увёл Харлампия к передним саням, и вскоре тот умчался. Угрюмов между тем отбросил в сторону кость и обратился к Сарбалахову:
— Передай ему: я согласился на его просьбу, так пусть и он выполнит мою.
Сарбалахов перевёл.
— Чего он хочет? — спросил Аргылов.
— Он должен выдать за меня свою дочь, — сказал Угрюмов.
— Так брат её не согласен! Сами же видели в прошлый раз.
— Чёрт побери, какое его собачье дело? Женюсь-то я не на нём! Передай этому чучелу.
Сразу не зная, что ответить, Аргылов заколебался:
— Постараюсь уговорить сына. Посоветуемся… Тарас, ты ему передай это помягче. Пусть немного подождёт.
— Ничего я не стану ждать! — вскипел Угрюмов. — Я солдат. Сегодня — жив, завтра — убит. Одно из двух: если он «нет», то и я — «нет»!
— Ладно… Скажи, что согласен.
— Сарбалахов, предупреди старика: пусть никто мне не мешает! Всех перестреляю!
Доели строганину, допили спирт, остатки еды убрали под сено и уже расселись было по саням, когда примчался Харлампий. Завернув на обочину, он остановил коня. На санях, вниз лицом, бездыханный и плоский как доска, лежал старик Чаачар.
— Застал старого чёрта дома? — спросил его Аргылов.
— Я ему: вызывают в сугулан, он — ни в какую. Ну, я его взял в охапку, вытащил и — на сани. Домашние — в три ручья, догадались, кажется. Меня вроде признали…
Чаачар только очнулся от обморока и чуть приподнял голову:
— Это ты здесь, старик Митеряй! Сверстничек… Догадывался я: вконец изживёшь… — Тут он попытался было приподняться на руках, но не смог, закашлялся, изо рта и носа, пузырясь, хлынула тёмная кровь.
Уже взявшегося за ружьё Харлампия остановил Сарбалахов:
— Митеряй, ротмистр говорит, что возле дороги нельзя. Отведём в лес.
Суонда сидел на пне, зажмурив глаза и закрыв руками уши, Аргылов тумаками погнал его к саням, и вскоре они свернули в лес на заброшенную дорогу.
— Давайте здесь. — Первым сошёл с саней Аргылов. — Не велика птица…
— Ротмистр, можно здесь? — спросил Сарбалахов.
— Я ничего не знаю! Это ваше, якутов, дело, — отвернулся Угрюмов.
— Управляйтесь скорей! — выпрыгивая из саней, крикнул Сарбалахов.
Харлампий схватил Чаачара за ворот облезлой дошки и рванул. Ветхая оленья шкура порвалась.
Неимоверно коверкая слова, дюжий Харлампий выматерился по-русски, схватил старика и легко, будто не его самого, а одну лишь ветхую доху, выкинул из саней на снег. Не в силах встать или приподняться, Чаачар лежал, хватаясь за грудь и натужно дыша.