— Давай, давай! — нервно торопил Сарбалахов.
Харлампий лязгнул было затвором винтовки, но тут вмешался Аргылов:
— Подожди! Не хочу я псине этому доставить удовольствие быстрой смерти… Сначала я его заставлю каяться. Другой встречи у нас не будет, — Аргылов подошёл к Чаачару и хлестнул его кнутом. — Встать! С каких это пор ты стал таким важным господином, что смеешь разговаривать со мной лёжа?
Чаачар поднялся на четвереньки.
— Ты, собака, ходил по людям и везде облёвывал меня…
— А разве… это неправда? — прохрипел Чаачар.
— Будешь ещё спорить, мерзавец? Стой на ногах!
Трясущийся Чаачар из последних сил поднялся.
— Слушай, выродок! Если дашь слово, что пойдёшь по наслегу и будешь говорить всем, что ты меня оболгал, то я отпущу тебя. Откажешься — сейчас же будешь расстрелян. Ты слышишь, собака, что тебе говорят? Ну!
Уже не чуя боли, исхлёстанный плетёным ремнём, старик стоял будто уже не живой. Из рассечённой головы кровь ручьём текла по лбу и заливала ему лицо.
— Я тебя уломаю! — хлестал Аргылов. — Ты у меня заговоришь! Говори! Моли меня! На колени передо мной! На колени! Чёрная собака, скажешь хоть слово или нет?
Старик Чаачар вызывающе выпрямился, белая его голова стала от крови красной. Отирая ладонями заливающую глаза кровь, он прохрипел что-то.
— Ага, заговорил! Язык на месте! Что там хрипишь? Говори громче!
Аргылов приподнял наушник шапки и приблизился к окровавленному старику. А тот чуть подался назад, затем вперёд, будто его покачивало, и плюнул в подставленное лицо Аргылова сгустком крови, вложив в этот плевок все — и ненависть, и отчаяние, и боль, и обиду, и месть.
Ослепший от этого неожиданного кровавого плевка, а ещё больше от ярости, Аргылов исторг звериный вопль и, не утерев даже лица, свалил Чаачара наземь и принялся остервенело бить ногами захлёбывающегося в собственной крови старика.
Угрюмов брезгливо следил за всем со стороны.
Не выдержав ужасного зрелища, Сарбалахов закричал Харлампию:
— Взбесился старик! Чего стоишь? Стреляй!
Харлампий отстранил Аргылова и выстрелил в старика, но до сознания Аргылова выстрел, казалось, не донёсся — выкрикивая что-то бессвязное, он в самозабвении, как шаман, продолжал кружиться и подпрыгивать, уминая под собой снег.
— Отведи-ка старика. Совсем лишился рассудка, — велел Сарбалахов Харлампию.
Тот подвёл Аргылова к саням, уложил его, а Сарбалахов стал горстями прикладывать снег к его лицу.
— Успокойся, Митеряй!
Аргылов сидел, запалённо дыша, как человек, пробежавший целый кёс, и вдруг опять рванулся, заметив чернеющий труп Чаачара. Сарбалахов, придавив плечи Аргылова, усадил его обратно.
— Харлампий его добил. Приди в себя. Мы твою просьбу выполнили. Лицо хорошенько вытри, в порядок приведи себя — людей встретим.
Аргылов вытер лицо ошейником, долго оттирал пучком сена ноги и грудь.
— Трогайте! — стал торопить всех Сарбалахов и обернулся к Харлампию: — Иди, забросай его снегом хоть слегка.
— Пусть лежит! — прохрипел Аргылов. — Пусть ворон выклюет его глаза!
— Поехали, поехали! Старик Митеряй, а где же твой человек?
Аргылов обеспокоенно вскочил:
— Суонда! Куда, сукин сын, задевался? Суонда!
— Не навострил ли он лыжи?
— Не, он у меня — как собака на поводке. Суонда!..