— Харлампий, посмотри-ка его следы, — распорядился Сарбалахов.
Суонду обнаружили неподалёку. Он лежал на снегу, обхватив голову руками.
— Подымайся, дылда!
Харлампий пнул его в бок, но Суонда не шевельнулся. Подошёл Аргылов.
— Трусоват малый. Душа его, надо думать, чуть не отлетела. Вставай!
Спина Суонды затряслась: его рвало.
С большим трудом доволокли Суонду до саней, бросили поперёк.
— Какой толк от него теперь? — Сарбалахов неприязненно оглядел тело-тушу Суонды. — Не хватало ещё с ним нянчиться!
— Звездануть хорошенько прикладом — мигом очухается! — Харлампий с готовностью достал ружьё из-за спины.
— Не надо! — остановил его Аргылов. — Да, теперь он нам не помощник. Придётся отправить его назад.
— Быстрей! Быстрей! — теперь всех торопил Угрюмов.
Выехав на большую дорогу, Аргылов намотал вожжи на руку всё так же лежащего колодой Суонды, завернул коня обратно и стегнул кнутом. Сам он подсел к Харлампию.
К новой усадьбе хозяев Суонда подъехал к вечеру. Зайдя в дом и никому ни слова не сказав, он улёгся на свою кровать и даже вечером не занёс обычную охапку дров, не задал коню корма, не поднялся и на ужин.
— Суонда, что с тобой? — допытывалась Кыча. — Или заболел? Где у тебя болит?
Молчание.
— Суонда, ты простыл?
Молчание.
— Отец поругал? Ты плюнь на это!
Суонда отрицательно затряс головой.
— Тогда что? Одет ты очень легко. Ой, да у тебя жар! Горячего молока тебе дам. Получше накрою тебя. И. спи. Ладно? Суонда… На, попей молока! — Кыча стала гладить его по плечу. Затем, перегнувшись, она всё же заглянула ему в лицо и отшатнулась: лицо его вспухло от слёз, а слёзы всё лились.
— Плачешь? В какую же ты попал беду? Ну, успокойся…
Перегнувшись ещё раз, Кыча нюхнула Суонду в затылок и, гладя его плечи и спину, стала приговаривать:
— Спи, Суонда. Не плачь… Не надо… Спи.
…Ночью, проснувшись, он ощупал себя и вокруг себя: кровать, стена. Как же это? Только вот сейчас, миг назад, он лежал там, в лесу, а Чаачар, весь в крови, поднимался на четвереньках, и ужас объял Суонду. Сон был это…
Бедный, бедный старик Чаачар! Всю жизнь, кроме работы, ничего не знал, жил смиренно. И вот такое… И прежде Суонда знал, что суров и жесток его хозяин старик Аргылов. Но что такой зверь лютый, рассказать — язык не повернётся. И как это матушка-земля носит на себе таких извергов?.. Какое чудовище почитал Суонда своим господином! Так тебе и надо: не ходи безропотно как скот, куда погонят. Дурак, в позапрошлом году ему в ревкоме столько старались втолковать. А он только упрямо мычал! Если б он тогда по закону ушёл, может, миновала б его эта беда. Но куда ему деться сейчас? Кто его примет под своё крыло, кто станет с ним вожжаться? Кто теперь на такого взглянет с добром? Все скажут: это — пестун бая Аргылова. Хотя он только хамначчит, но кровь, пролитая хозяином, измазала, конечно, и его. Да это так и есть: он весь в чужой крови… Голубка Кыча этого не подозревает, потому и гладит его. Ещё нюхнула его — совсем как в детстве. Эх, хоть бы к ней, голубушке, не пристала и капля крови, хоть бы она, родимая, продолжала оставаться чистом, как белый снегирек.
Суонда зажмурил глаза и закрыл ладонями уши: перед глазами опять возник Аргылов, опять в ушах его вопль. Чудище, как он терзал Чаачара, стараясь сломить его! Суонда хоть и лежал на снегу вниз лицом, чтобы не видеть этого ужаса, но чувствовал всё, что происходит. О, как крепка бывает, оказывается, воля у человека! Старик Чаачар умер, так и не сказав ни слова, без сожаления и без мольбы. И правда, ему, безгрешному, не о чем было молить, а жалеть он мог лишь об одном: очень долго глаза его оставались нераскрытыми, и он всё гнул спину перед Аргыловым. Что он подумал, когда увидел меня?.. «И он тут, с этими хищниками, чтобы оборвать мою жизнь?» Бездну ненависти унёс старик в сердце… Но Суонда не виноват, он даже не знал, куда и зачем едет. Видит бог, вины за ним нет. И всё-таки правда, что сам ты вор, если водишься с ворами, кровосос, если ходишь в их стае.