К Аргыловым он подъехал после полудня.
Шагнув за порог, Томмот неожиданно упёрся в широкую спину громадного человека, тот молча затягивал завязки шапки.
— Ух! — вскрикнул невольно Томмот.
Верзила, заслонивший ему проход, не отстранился. Обойдя незнакомца, Томмот прошёл чуть дальше и застыл: в нескольких шагах от него стояла Кыча. Она мыла посуду.
— Кыча…
Увидев гостя, она выронила блюдце, чуть было не кинулась уйти, но сдержалась и, постояв так немного, как ни в чём не бывало принялась опять полоскать чашки.
— Кого нам бог послал? — спросила с левой половины Ааныс.
— Чычахов я, Томмот.
Ааныс подошла. Она была в старой меховой жилетке, повязана чёрным платком, под мышкой держала берестяное ведёрко.
— Товарищ нашего Валерия? Раздевайся.
Томмот быстро снял ружьё, отставил его к запечью, повесил на крюк шубу и шапку.
— Едешь откуда?
— Из слободы.
— Как там наш Валерий? — и вдруг увидела, что парень не сводит глаз с Кычи. — Э-э… Я пойду в хотон… — полувопросительно сказала Ааныс. — Налей гостю чаю.
Ааныс прошла за печку и нырнула в дверь.
Кыча с невозмутимым видом продолжала полоскать чайную посуду, а Томмот так и остался стоять, не решаясь сесть на орон без приглашения. Он стоял и рассматривал её: смотри-ка, возгордилась! Уж не потому ли, что выходит замуж за этого ротмистра? Не сводя с неё испытующего взгляда, он всё же сел, да не на орон, а прямо за стол, скрестив на груди руки.
Как ни пыталась Кыча казаться безразличной, вид у неё был горестный. Круглое личико Кычи постоянно улыбалось, а сейчас оно заметно осунулось, побледнело и словно бы угасло от тяжких дум.
Убрав посуду в шкаф, Кыча вытерла стол, волосяную мочалку отнесла за печку и повесила сушиться. Когда она направилась за перегородку, Томмот встал на её пути:
— Налей мне чаю, Кыча.
— Не стряпуха я для белых.
— Прежнему Томмоту ты бы налила?
— Прежнего Томмота нет! Значит, и прежде не было его…
Томмот сам подошёл к шкафу, взял там чашку и налил себе из чайника. Здесь же в шкафу он взял кусок лепёшки и немного масла. Проголодался он! Однако не смог ни пить, ни есть.
— Сыт небось? Награбленным…
— Я никого не грабил. Это правда…
— В Якутске ты тоже говорил правду?
Томмот поднял голову, и некоторое время они молча глядели друг на друга.
— Увидеться с тобой… Я за этим приехал.
— Врёшь!
— Если ты на меня так кричишь, то почему уехала из города?
— Обо мне другой разговор.
— Значит, ты вольна поступать как заблагорассудится, а мне сделать по-своему нельзя?
— Если хочешь знать, я не убегала. Не дезертир я, ты меня с собой не равняй!
Кыча залилась румянцем, в голосе у неё были слёзы. Томмот поднялся из-за стола и сделал шаг ей навстречу…
— Кыча…
— Чтобы ты своим лживым языком не смел называть моего имени! — Она оттолкнула его рукой.
Вместо того чтобы обидеться, Томмот засиял, и это взбесило девушку. Кулаками в грудь она погнала его, пятящегося, на другую половину дома.