Услышав возню, Ааныс поспешила в комнату.
— Кыча! Что с тобой?
Она оттащила дочь, Кыча упала на стол головой и зашлась в плаче. Ааныс увела её за перегородку.
Томмот ликовал, ему казалось даже, что сумерки отступили, что в доме стало светлей.
Вскоре из-за перегородки вышла Ааныс. Ожидая беды, она украдкой бросила на Томмота короткий взгляд. Успокоилась, однако, видя, что и парень спокоен и даже чему-то рад.
— Лежит и плачет… Что тут случилось?
— Да так, просто…
— Как это так! — с сомнением покачала головой Ааныс.
— Сердится, что в бандитах. Но я никого не граблю, просто выезжаю с ними…
— Хворает она, вот и не в себе немножко. Голубчик, ты на неё не сердись…
— Нет, разве можно…
— Вот и хорошо. Я быстро управлюсь. Пусть она там одна успокоится, а ты посиди тут.
И правда, Ааныс скоро появилась с берестяным подойником в руках. В тёмном закутке за печкой она перелила надоенное молоко в другую посуду и подошла к столу.
— О, да ты и не ел. Поешь, а?
— Пожалуй, поем.
Ааныс накрыла на стол, и Томмот принялся уплетать за обе щёки. Лепёшка, которая совсем недавно застревала в горле, оказалась на редкость вкусной. Горячий чай, подбеленный свежим молоком, теплом растекался по телу.
— Ешь, ешь! — матерински глядела на него Ааныс. — Оголодал ты, парень, совсем. И мой Валерий небось ходит так же, щёлкает зубами. Такой голодный, а чего не ел, когда подала Кыча?
— Да так…
— Живём у большой дороги, люди с ружьями заходят часто, ты на неё не сердись.
Томмот с набитым ртом широко улыбнулся и махнул рукой: не стоит об этом!
«Кроткий характер у парня», — подумала Ааныс. И тут догадка её осенила:
— Голубчик, ты в Якутске чем занимался?
— Учился.
— Где?
— В учительском техникуме.
«Так и есть!» Ааныс прилегла на стол грудью, оглянулась на перегородку и шёпотом спросила:
— Кычу ты раньше знал?
— Знал. Вместе учились.
— А это… вы с нею дружили?
Поколебавшись, Томмот согласно кивнул головой.
— Но лучше об этом молчать. Узнает отец, этот Угрюмов, ваш русский зятёк, станут сводить счёты…
— Да какой же он зять? Не зять совсем…
— Как? А вино пили…
— А вот так, — Ааныс не стала объяснять. — Он не зять совсем.
— Как знать! Я же видел, Кыча целовалась с ним! А на меня вот смотрит хуже, чем на собаку…
— Не говори так, голубчик… У девушки сердце лежит к тебе, вот она и упрямится. Кто знает, чем кончится эта смута. Вы молоды…
— Не стоит гадать! Что до меня, не верится, что доживу до тех дней.
— Грех так говорить! — и вдруг захлопотала опять: — Пора ставить варево на ужин. Суонда, оживи-ка огонь!
Нескладный большой человек, на которого давеча наткнулся Томмот у порога, нехотя поднялся с кровати, куда он только было улёгся, зайдя снаружи, разгрёб угли в камельке и подложил дров.
— Голубчик, разруби-ка мне эту кость, — попросила хозяйка, заправляя котёл мясом. — Топор лежит в запечье.
Томмот с охотой принялся было за дело, как вдруг из-за перегородки выскочила Кыча, схватила с крюка возле дверей шубу и шапку Томмота и бросила ему в лицо:
— Пусть проваливает! Уже «голубчиком» сделался! Обманщик! Бандит!
Томмот опешил, но стал послушно одеваться. А Кыча не находила себе места; лицо её пылало, руки дрожали. Увидев ружьё, она схватила его и попыталась взвести курок.
— Спятила, девка! — Мать вырвала у неё ружьё и передала Томмоту. — Не дури, тебе говорят!