— Требуют спирта! — гаркнул он на девушку. — Спирта, понятно?! Будет, нет?..
— Я… Я поищу в амбаре!
— Говорят, что нет. — Томмот вернулся к столу. — Сейчас поищут в амбаре.
— Иди, сам поищи хорошенько! Чёрта они сами там найдут!
Озадаченная поведением дочери — давеча набросилась на парня с кулаками да с ружьём, даже топор подняла, теперь же побежала услуживать, — Ааныс поглядела им вслед.
На дворе приплясывал от мороза молодой солдат.
— Чего я мёрзну тут? — пожаловался он Томмоту. — В такую погоду кого сюда нелёгкая принесёт?
— Ничего не знаю, так приказал полковник, — ответил Томмот, пропустив Кычу вперёд.
— Сволочи! Сами отсиживаются в тепле, спирт хлещут…
В амбаре, оскальзываясь на мёрзлых ступеньках, он следом за Кычей спустился в подвал.
Едва достиг он дна подвала и твёрдо встал, щёку ему обожгло горячее дыхание Кычи.
— Том-мо-от! Человек, который обещал тебе «Голос якута», шлёт привет!
— Что-о?
— У кого ты хотел одолжить журнал «Голос якута»? Так он тебе…
— Кыча!
— О, Томмот!..
Они замерли в объятии. Сколько раз в мечтах своих Томмот представлял себе этот миг, но никогда бы и в голову не пришло такое: в холодном амбаре, на дне ледника!
— Кыча, не плачь. Не плачь, тебе говорят! Что он велел передать?
— Напоите их допьяна, говорит. Остальное будет видно. И чтобы ты к нему не подходил. Совсем!
— Будет видно? Да опьянев, они его просто застрелят!
— Я ему сказала так же. А он говорит — выбора нет.
— Да, это верно. Ты к нему пойдёшь?
— Он сказал, чтобы без надобности не шла.
— Есть такая надобность! Передай вот это. — Томмот вынул из внутреннего кармана пистолет и нож. — Спрятала? Спеши. А где же спирт?..
— Не знаю. Догадываюсь, что тут…
Томмот зажёг спичку. В одном из углов под кучей бурого снега он увидел какие-то сумы, ящики, мешки. Он поспешно разбросал этот хлам. Внизу оказался большой ящик с висячим замком. Томмот ударом ноги расколол крышку, отломал доску и просунул руку в дыру: бутылки!
— На, держи! Четыре бутылки. Заверни в тряпицу. На стол подавать не сразу, пока не потребуют, пока не заругаются. Солдату в юрте отнеси побольше да разведи покрепче. А когда уснут, постового со двора в дом позови. Только надо бы дать знать Ходулову, что снаружи поста нет.
— Хорошо!
— Давай побыстрей. Вылезай сперва ты.
— О, Томмот, прости меня…
— Ладно, ладно! Быстрей вылезай!
…Навстречу им кинулся обеспокоенный Мальцев.
— Ну, как?
— Есть! Есть!
— Быстрей сюда!
— Тра-ля-ля… — попытался напевать Мальцев, мотая отяжелевшей головой. — Не помню ни одной самой паршивой песни. Ни единого слова…. Эх, жизнь проклятая. А ведь у меня был неплохой тенор! Остался мой золотой голос в снегах Сибири, господин полковник…
— Все мы прежде были божьими птахами… Тенор!
— Я был тенором! Не верите?
— Будьте вы хоть тенором, хоть сифилитиком… К чёрту лирику вашу!
Томмот развёл и принёс на стол полбутылки спирта, и вскоре оба захмелели настолько, что каждый, уже не ожидая другого, сам стал наливать себе. Топорков всё больше становился молчалив и угрюм, только ворочал глазами да икал. Зато у Мальцева язык развязался. Он принялся длинно рассказывать, как, пребывая в Сибири в составе армии адмирала Колчака, принял участие в расстреле восставших рабочих Куломзина. Видя, что полковник его не слушает, он повернулся к Томмоту: