Чтобы не показать лица, Томмот склонил голову. Ойуров приподнял его голову за подбородок пальцем.
— Повесил нос? Нет, ты погоди меня хоронить раньше времени! Не думаешь ли ты, что при расставании с жизнью я стану лить слёзы? Конечно, нет существа, которое желало бы себе смерти, но мне легче, чем многим — я ни в чём не раскаиваюсь. Мальчик мой, родиться вновь, прожить повторно и исправить прежние ошибки нам не дано. Ты ещё молод. Будь счастлив. Кыча — хорошая девушка. Пусть и она будет счастлива. Оба… Если умру, первенца — сына назовите моим именем.
— Трофим Васильевич!
— Будет! Всё будет — и любовь, и радость победы. Веришь мне?
— Верю, Трофим Васильевич…
— Это тебе моё благословение. — Он прижал на миг Томмота к своей груди и тут же отстранил.
Они немного постояли, молча глядя друг на друга.
— Здешние дороги знаете?
— Имею предстайление.
— Версты через три-четыре к слободе нужная вам дорога свернёт на запад. Запомнили?
— Запомнил. Ну, прощай, мой мальчик. Сюда идут. Я сейчас пущу себе юшку, с таким расквашенным носом это не трудно.
В юрту заскочил караульный.
— Они вышли во двор, — опасливо проговорил он и, взглянув на окровавленное лицо Ойурова, сокрушённо вздохнул.
Томмот кинулся наружу. Молодой солдат стоял навытяжку перед офицерами. Топорков твёрдо держался на ногах, а Мальцев, видно, ослаб. Пошатываясь и тыча рукавицей в тулуп постового, он что-то ему выговаривал.
— Я допросил арестованного, — подоспел Томмот, надеясь, что офицеры, быть может, не пожелают войти в юрту.
— Ну и что же?
— Молчит. Хоть и еле дышит…
Полковник отстранил Томмота и шагнул за порог. Солдат вскочил. «Успел спрятать бутылку», — облегчённо подумал Томмот. Полковник подошёл к закутку, и солдат распахнул перед ним дверь.
Топорков мельком взглянул на Ойурова, лежащего на полу ничком, и безнадёжно махнул рукой.
Вернулись в дом. Мальцев, войдя, кинулся к недопитой бутылке, но Топорков вырвал её из рук подполковника:
— Хватит! Пора ложиться.
Первым лечь на кровать Топорков приказал Томмоту. Уткнувшись лицом в стену, Томмот слушал перебранку офицеров: полковник принуждал Мальцева лечь рядом с Томмотом. Затем послышался звяк посуды, убираемой со стола, и грохот: это пододвигали стол вплотную к кровати. «Не верит, — отметил Томмот, — запер, как в ловушке».
Огонь в камельке потух. Рядом с Томмотом сопел Мальцев, бормотал какую-то несуразицу и всё норовил обнять Томмота. Топорков на столе долго кряхтел и ворочался, укрываясь шубой, но успокоился и он наконец. Скоро раздался его храп, похожий на бульканье жидкой болотной грязи под сапогами.
Томмот прислушался. Едва слышные шаги прошелестели к запечью, к дверям хотона.
Через хотон Кыча вышла во двор.
— Стой! Кто идёт?
— Это я… Зайдите покушать. Ваши все спят.
Тёплой ладошкой Кыча прикоснулась к жёсткой, давно не бритой щеке солдата, и он разомлел от ласки.
— Епифанов! — с порога заглянул он в юрту. — Я пошёл погреться.
Тихонько, чтобы не потревожить коров, Кыча с солдатом вошли в хотон. Возле дверей на маленьком столике мигал жирник и стояла еда.
— Может, не очень-то здесь уютно, да негде больше.
— Ничего.
Кыча вынула из-под стола бутылку.
— Ого! — обрадовался солдат.
— Выпьете? Немножко…
Солдат, ни слова не говоря, взял у неё бутылку, налил себе, осушил стакан и, схватив чего закусить, вытаращил глаза.