— Что он говорит?
Чемпосов перевёл. Выслушав, Куликовский заволновался, заговорил очень громко, будто споря:
— Смеют обижать почтенного старика! Они отваживают от нас помощников! А потом сами же будут тыкать в глаза — не хватает того, не хватает этого. Пойдёмте к генералу. Я с ним поговорю! — Затем, после паузы, он спросил потише: — Человек, кого схватили, и вправду ни в чём не замешан?
— Нет, нет! Он — хамначчит этого старика. Круглый дурак, не разбирает, где лево, где право.
— Пойдёмте!
Куликовский поднял с пола свою соболью шубу. Пока он одевался, в голове у него забрезжила новая мысль: он сейчас придёт к Пепеляеву в сопровождении этого старика и скажет, что, пока не будет изжито суровое отношение к местному населению, добровольцев из якутов им не видать. Генерал прежде и сам не раз указывал на необходимость гуманного отношения к местному населению, хотя бы до овладения Якутском. Кроме того, явившись перед генералом с почтенным стариком, Куликовский покажет свою связь с населением: Куликовского признаёт местная якутская знать, к нему обращаются за помощью! Однако если, как давеча, генерал опять заругается… Нет, якута, знающего по-русски, брать с собой не стоит.
— Вы оставайтесь здесь и подождите меня, — сказал Куликовский Чемпосову.
— Ты что это, Басылай… — закрутился на месте Аргылов.
— Этот господин поведёт тебя к генералу сам, — ответил Чемпосов и, видя, что Аргылов остался недоволен таким оборотом дела, добавил: — Это большой господин, вроде прежнего губернатора. Он всё берёт на себя.
Оставшись один, Чемпосов подтянул к себе карту, расстеленную на столе. «Давно уже всё распродали налево-направо по кусочкам, будто лепёшку поделили! Если уже сейчас, до победы, они начали распродавать Якутию по кусочкам, то что же будет потом? Якутии как таковой может и вовсе не оказаться?»
Чемпосов вскочил, собираясь немедленно куда-то бежать и что-то предпринимать. Но куда он пойдёт, к кому обратится? С удивлением понял он, мысленно оглядевшись, что нет ни одного человека, перед которым он мог бы не таясь излить свою душу. Долго стоял он у заледенелого окна, терзаемый мыслями. Я желал вам счастья и благоденствия, мои бедные родичи и соплеменники! Никогда не думал, что над моим народом нависнет такая беда! Если б я знал или хоть догадаться мог, что всё обернётся так, разве оказался бы я здесь, у этих продажных шкур? Клянусь, что нет! Но к чему запоздалые клятвы, когда целый народ, может быть, обречён, и не за горами время, когда «стоянка останется без завета, пепелище — без следа», как говорят в народе.
Вернулся Куликовский. Он неторопливо разделся, повесил на вешалку шубу и обернулся к Чемпосову:
— Я распорядился…
Тем не менее был он расстроен чем-то или очень устал. Голова время от времени клонилась, как у засыпающего, и он подбрасывал её, как конь, напрягая кадыкастую шею.
— Я сейчас…
Он вяло двинулся к себе за перегородку, повозился там, пошуршал бумажками, позвякал склянками и через несколько минут явился преображённый — бодрый, энергичный, с осмысленным взглядом. Глаза его ненатурально блестели. Чемпосов изумился.
«Спирта он, что ли, там хлебнул?»
Куликовский остановился перед Чемпосовым с высоко вскинутой головой и, как бы продолжая только что прерванную беседу, громко заговорил: