— Вы кончили? Тогда, пожалуйста, ответьте на такой вопрос…
И опять всё начиналось сначала: очные ставки, предъявление фактов, споры, запирательства и ругань арестованного.
Это было уже невыносимо не для одного только Аргылова. Но Ойуров, когда Томмот признался ему в этом, невесело усмехнулся:
— А ты врагов представлял себе иными? Должен вытерпеть! Здесь тоже своя борьба.
И опять, в который уже раз, снова и снова Томмот с утра до ночи заносил в протокол одни и те же отрицания.
— Гражданин Аргылов, утром я уже предупреждал вас: сегодня последний день следствия, завтра передаю дело в ревтрибунал.
— А куда хотите: в рай ли отправьте, в ад ли — для меня всё равно. — Валерий забросил ногу на ногу. — Говоря по правде, мне на ваш трибунал плевать.
— Напоминаю, что чистосердечное признание облегчит вашу участь.
Аргылов молча уставился в потолок.
— Так. Отвечайте: какое задание вам дал генерал Пепеляев?
Аргылов, не меняя позы, перевёл глаза с потолка на стену.
— К кому вы ещё заезжали по пути, кроме отца? С кем имели встречи?
Взгляд Аргылова, задерживаясь на каждом бревне, начал сползать по стене вниз.
— По Амгинскому тракту вы убили двух красноармейцев. Как сумели ускользнуть от погони? В Якутске вы заходили к Титтяховым?
Теперь Аргылов стал внимательно глядеть во мглу за окном.
— Откуда вы знаете Соболева? Кто вам дал его адрес? Какое задание вы ему доставили?
Рассматривать Аргылову в этой убогой комнате было уже нечего, тогда он смерил взглядом самого следователя.
— Послушай, Ойуров, неужели тебе не надоело долдонить одно и то же?
— Теперь, кажется, всё, Аргылов. Я уже кончил. Товарищ Чычахов, уведите арестованного.
Держа руку на кобуре, Томмот подошёл к Аргылову. Тот вскочил на ноги.
— Хамначчит! Нищий! «Всё», говоришь, собака! Как бы ты сам, голодранец, вскоре не стал бы валяться у меня в ногах, вымаливать пощаду! Станешь мне ещё пятки лизать, а я с тобой, сукиным сыном, разделаюсь, как захочу! У живого стану жилы вытягивать! Ну, погоди уже! Властвовать вам осталось несколько дней…
Томмот вытолкнул его в коридор. Едва захлопнулась дверь за ними, Ойуров, дав себе волю, изо всей силы ахнул кулаком по столу:
— Контра! Бандит! — и, обессиленный, сел, положил руки на стол, опустил голову.
Вернувшись, Томмот застал Ойурова уже спокойным, тот убирал бумаги в ящик стола.
— Боюсь, с арестом этого стервеца мы поторопились. Будь время чуть спокойнее, дать бы ему порезвиться. Где возьмёшь людей, чтобы наблюдать за ним? Вот в чём загвоздка… Рискованно оставлять без присмотра очаг пожара. Чуть появятся искры, спешишь сразу пригасить. Из-за этого их агентура остаётся так и нераскрытой до конца. Жаль! Но на Аргылове крест ставить ещё рано…
Из общежития педтехникума Томмот перебрался теперь в казарму Чека, где в комнате на восьмерых получил он топчан, постель и новое общество, которое за все эти дни ни разу ещё не было в сборе — кто на собрании, кто на дежурстве, кто в патруле.
Ушли, как видно, недавно: чайник на столе не успел ещё остыть. Томмот достал из своего ящичка остаток хлебного пайка, кусочек прогорклого масла, поел и стал укладываться, надеясь, что авось в этот раз удастся выспаться, авось не разбудят среди ночи: «Чычахов, вставай — вызов!» Может, повезёт и не придётся, едва глаза продрав, мчаться очертя голову куда-нибудь в другой конец города?